Александр Кушнер - Времена не выбирают…

Такой сквозняк, и перелески щедры

На лютики, подснежники, листочки,

Которыми я рану залечу.

А те, кто был в Италии, кого

Туда пустили, смотрят виновато,

Стыдясь сказать с решительностью Фета:

«Италия, ты сердцу солгала».

Иль говорят застенчиво, какие

На перекрестках топчутся красотки.

Иль вспоминают стены Колизея

И Перуджино… эти хуже всех.

Есть и такие: охают полгода

Или вздыхают – толку не добиться.

Спрошу: «Ну что Италия?» – «Как сон».

А снам чужим завидовать нельзя.

1976

Горячая зима! Пахучая! Живая!

Слепит густым снежком, колючим, как в лесу,

Притихший Летний сад и площадь засыпая,

Мильоны знойных звезд лелея на весу.

Как долго мы ее боялись, избегали,

Как гостя из Уфы, хотели б отменить,

А гость блестящ и щедр, и так, как он, едва ли

Нас кто-нибудь еще сумеет ободрить.

Теперь бредем вдвоем, а третья – с нами рядом

То змейкой прошуршит, то вдруг, как махаон,

Расшитым рукавом, распахнутым халатом

Махнет у самых глаз, – волшебный, чудный сон!

Вот видишь, не страшны снега, в их цельнокройных

Одеждах, может быть, все страхи таковы!

От лучших летних дней есть что-то, самых знойных,

В морозных облаках январской синевы.

Запомни этот день, на всякий горький случай.

Так зиму не любить! Так радоваться ей!

Пищащий снег, живой, бормочущий, скрипучий!

Не бойся ничего: нет смерти, хоть убей.

Наш северный модерн, наш серый, моложавый,

Ампиру не в пример, обойден громкой славой

И, более того, едва не уличен

В безвкусице, меж тем как, сумрачно-шершавый,

Таинствен, многолик и неподделен он.

Вот человечный стиль, для жизни создан частной,

Чтобы автомобиль во двор дугообразный

Въезжал, а там цвели сирень и барбарис.

Нарядных окон ряд, – прозрачный стиль, глазастый!

Никто не виноват, что тучей век навис.

Та музыка сошла, поэзия завяла.

Не то чтоб ремесла, – тепла в них было мало,

Но камень устоял, песчаник и гранит.

И каменной сове всё видно с пьедестала:

И нас переживет, и век пересидит.

Спасибо за цветы на лестничных перилах!

Гирлянды и жгуты чугунные за милых

Наставников сойти в младенчестве смогли,

Воспитывая глаз, и всё, что было в силах,

Всё делали для нас, в ущербе и пыли.

Каморка лифта тащится, как бы везет в гору,

Скрипя; в сравненьи с теми, кто живет низко,

Я – горец; стадо коз мне завести впору,

Пасти над краем пропасти их, не боясь риска.

Когда Катулл во Фригию попал в свите

Наместника, он видеть мог пейзаж вроде

Того, что мы в окошечко с тобой видим.

Скалистый мрачный срез; очнись: сейчас сходим.

Французский ключ вставляется в замок просто.

Но знаешь, иногда мне жизнь моя странной

И непривычной кажется: в ее гнезда

И щели не попасть боюсь, как тот пьяный.

Жизнь тесная, крутая, но другой – нету.

Какая есть, такую и любить будем.

Откроем дверь, зажмуримся. Любовь к свету,

Должно быть, в прежней жизни внушена людям.

Не знаю, кто печалится, а я – весел.

О, лишь бы за окном синел родной город!

Душа намного старше этих стен, кресел,

Комода – века два ему, он так молод!

Кто едет в купе и глядит на метель,

Что по полю рыщет и рвется по следу,

Тот счастлив особенно тем, что постель

Под боком, и думает: странно, я еду

В тепле и уюте сквозь эти поля,

А ветер горюет и тащится следом;

И детское что-то, заснуть не веля,

Смущает его в удовольствии этом.

Как маленький, он погружает в пургу

Себя, и глядит, отстранясь удивленно,

На поезд, и всё представляет в снегу

Покатую, черную крышу вагона,

И чем в представленье его холодней

Она и покатей, тем жить веселее.

О, спать бы и спать среди снежных полей,

Заломленный кустик во мраке жалея.