Array Array - Йога - бессмертие и свобода

"И вновь... бхикку, преодолев пределы сознания формы, покончив с контактом (патигха) между органами чувств и их объектами, не обращая внимания на идею различия, и размышляя: "Пространство бесконечно", он достигает его и пребывает в состоянии сознавания бесконечности пространства... И вновь... преодолев сознание бесконечности пространства, размышляя: "Сознание бесконечно", он достигает его и пребывает в состоянии сознавания бесконечности сознания... (Сознание становится бесконечным, когда оно не ограничено ментальными или сенсорными переживаниями.) И вновь, преодолев сознание бесконечности сознания, размышляя: "Нет ничего реального", он достигает этой ступени и пребывает в состоянии сознавания нереальности вещей (акинчаннаятана, "ничтойность"). Затем то чувство полноты сферы бесконечности сознания, которым он обладал прежде, уходит. И так возникает в нем тонкое, но явное чувство, сознание нереальности как объекта его мысли. И он становится сознающим это" (ДН, 1,183).

Если бы мы были заинтересованы в реконструкции психологии и метафизики буддийского учения, то не было бы нужды комментировать каждую из этих ступеней, да еще привлекая произведения позднебуддийской литературы. Однако, поскольку наш интерес в основном касается морфологии медитации, мы продолжим наше изложение до девятой, последней самапатти. "Таким образом, начиная с того момента, когда бхикку осознает только то, что происходит внутри него, а не вовне, (находясь в дхьяне, он не может получать идеи извне; он сакасанни.) он переходит с одной ступени на другую, пока не достигает вершины сознания. Когда же он достигает ее, в нем может появиться такая идея: "Мышление является низшей ступенью. Лучше не иметь мышления. Если бы я продолжал мыслить и представлять эти идеи, эти состояния сознания, то я осознал бы их, преодолел бы их; однако другие, более грубые, могут появиться. Так что вообще больше не буду думать, не буду представлять". И он не делает этого. И нет для него больше ни мышления, ни представления, ни идей, ни состояний сознания – он превзошел все это; и другие, более грубые, тоже уже не возникают. Так он входит в транс". (ДН, 1,184) Другой текст, более позднего периода, еще четче указывает на важное значение девятой самапатти:

"Почтенные монахи, достигайте самапатти, которая состоит в прекращении всякого сознательного восприятия. Бхикку, достигшему этого, нечего больше делать".

Уже было давно замечено, что эти дхьяны и самапатти имеют немало общего с различными ступенями санпраджнята и асанпраджнята самадхи классической йоги. Да и сами буддисты допускали, что йогины и небуддийские аскеты могли достичь четырех дхьян и четырех самапатти, в том числе даже последней, самапатти "бессознательного" (асанджни самапатти). Тем не менее буддисты отрицали аутентичность этой девятой самапатти для небуддистов; они полагали, что "самапатти разрушения сознания и ощущений" (санджняведитаниродха самапатти) было открыто только Буддой и представляло собой не что иное, как приобщение к нирване. Причина того, что буддисты "закрывали" доступ к нирване небуддистам, хотя в то же время признавали достоверность их джхан, несомненно, крылась в том, что эти "еретики" не признавали истину, провозглашенную Буддой. Иначе говоря, необусловленное не могло быть достигнуто посредством одной лишь медитативной практики; путь, ведущий к абсолютному, должен быть понят, иначе адепт рисковал "застрять" в том или другом "небе", полагая при этом, что он достиг нирваны.

Это ведет нас к проблеме соотношения гносиса и "мистического опыта" проблеме, которой суждено было иметь фундаментальное значение в истории буддизма (и которая не менее важна во всей истории индийского духа). Два направления: одно, если можно так выразиться, "экспериментальное" (дхьянисты), а второе – умозрительное (дхаммайогины), – представляют две константы в буддизме. Довольно рано канонические тексты старались привести их к согласию. Одна сутра из "Ангуттара-никаи" (III, 355), на которую Л. де ла Валле Пуссен уже несколько раз обращал наше внимание, говорит: "Монахи, посвящающие себя созерцанию, порицают монахов, приверженных учению, и наоборот. А ведь они должны уважать друг друга. Поистине, мало тех, кто проводит время, пытаясь найти мир бессмертия (амата дхату, т.е. нирвану). Также мало и тех, кто постигает глубину реальности (артхапада), проникая в нее посредством праджни, интеллекта". В тексте подчеркивается исключительная сложность обоих "путей", гносиса и медитативного сосредоточения. И справедливо: ведь в самом деле, не много испытавших опыт нирваны, и столь же мало тех, кто "видит" реальность как она есть и кто благодаря такому интеллектуальному видению достигает свободы. С течением веков оба средства будут все больше сращиваться: адепт, изучающий и постигающий канон, в то же время есть тот, кто ассимилирует "тело учения" Будды; пилигрим, посещающий ступу, содержащую останки Просветленного, обретает доступ к мистическому, архитектоническому телу этого же Будды. Но на первых порах своего развития буддизм был озабочен вопросом, которым интересовалась и санкхья-йога: что первично, "сознание" или "материя" ? Существует достаточно доказательств того, что Будда всегда тесно связывал знание с медитативным йогическим опытом. Для него знание не имело большой ценности, если оно не было "реализовано" в личном опыте. Что касается медитативной практики, то лишь открытые Буддой "истины" придавали им смысл. Возьмем, к примеру, такое утверждение: "Тело подвержено тлену". Эту истину можно было усвоить только с помощью созерцания трупа. Но созерцание трупа само по себе не имело бы пользы для спасения, если бы оно не основывалось на конкретной истине (это тело тленно; все тела тленны; нет иного спасения, кроме закона Будды и т.д.). Все истины, провозглашенные Буддой, должны быть испытаны йогическим способом – т.е. их следует созерцать и переживать.