Утро. Посреди зала суда к массивному деревянному стулу привязана неопрятная, грязная и лохматая, как смерч, девушка. Я подошел к ней и, наклонившись к её грязным волосам, был удивлён тем, что она не воняла, как большинство людей, а благоухала ароматами леса, душистыми травами, цветами и сырой землёй. Я подобрал и откинул длинную, грязную прядь её волос, закрывающую красивое лицо, и увидел эти глаза…
Они были заполнены слезами и мелким мусором, но я всё равно узнал их. Эта была она. Её глаза я не мог не узнать. Бесстрашно выстрелив в меня своим взглядом, она надула щёки, как маленькая обиженная девчонка, и я понял, что она меня тоже узнала, и удивлённо сказал: «Беа…», но тут же приказал себе заткнуться.
Выпрямившись, я резко и грациозно поправил свою фиолетовую мантию и, нервно подергивая рукой белый мех на ней, направился за свой стол. Встав на своё привычное место, я как всегда громко и властно рявкнул: «Начинаем суд».
Обвинитель принялся громогласно зачитывать обвинение.
«Вот мы зверье. Что плохого она сделала? Просто жила в лесу, и никто и никогда не нашёл бы её скит», – нервно размышлял я, понимая между делом своё предвзятое отношение к Беатрис.
Как-то раз утром около своего скита она услышала детский плач и крики о помощи. Это были заблудившиеся дети: мальчик и девочка, решившие, по их словам, просто поиграть в лесу. Беатрис вывела их из леса, но завидев людей, пустилась обратно в лес. Её догнали. Как оказалось, она спасла детей одной влиятельной семьи, глава которой, выслушав пятилетних потерявшихся, поблагодарил спасительницу, но отпускать не спешил. Её силой затащили в дом и посадили за стол, ломившийся от изобилия еды. Беатрис не стала есть и на многочисленные вопросы жены главы семьи, такие как «Откуда Вы? Почему Вы не едите? Почему Вы так плохо выглядите?» отвечала молчанием. В какой-то момент, не выдержав недоумённые взгляды и бесконечные вопросы, Беатрис снова решила сбежать, но её усилия были тщетными. «Ах. Дикая. Глупая. На что ты надеялась?» – думал я про себя, продолжая слушать речь прокурора. «Ну зачем ты обмолвилась на допросе о Создателе. Зачем?» – продолжал крутить я в своих мыслях.
Среди её вещей, как подтвердил обвинитель, нашли еще и маленькое зеркало, что дало суду право повесить на несчастную дополнительное клеймо – ведьма. И вот она здесь. Мы судим это доброе и наивное существо…
Обвинитель, закончив речь, сел на стул, но я, погруженный в себя, еще некоторое время молчал.
Вдруг из толпы кто-то громко и злобно прорычал: «Сжечь на костре ведьму при всём люде, или пусть покается и поклянется перед святой инквизицией о верности католической церкви».
Я аж вздрогнул и нервно прокручивал в мыслях: «Да сколько же в вас злости, люди. Разве я позволю сжечь её». Я бывал на сожжениях. Жар от пламени достигал даже крайних рядов, где я обычно ненадолго задерживался. Люди, стоявшие близко, нередко даже получали ожоги за свою страсть посмотреть на то, как заживо горит живой человек. Всё это сопровождалось воплями жертвы суда, вонью сгорающей плоти и ором обезумевшей толпы, где кто-то рыдал из жалости, а кто-то орал от ярости. Я не хотел бы смотреть, как я своим решением устрою для своей любимой такую страшную смерть. На минуту представив, как она кричит в огне, я твердо решил, что лучше сам сгорю, чем позволю этому случиться. Требовалось срочно что-то предпринять.
После выслушивания тишины на данное ей слово раскаяния я принял неординарное решение.
Поднявшись и слегка покачнувшись от волнения, я громко огласил: «Суд признает еретика виновным».
Из ожившей толпы посыпались возгласы: «На костёр её. Сожжём лахудру».
Дав им накричаться, я продолжил: «В темнице будет гнить, не всеми еретиками небо коптить».
По залу суда, как я и ожидал, пошла волна недовольства. Кто-то кричал, что хочет отыметь её, но нашлись те, кто позволил себе попробовать это сделать. Я был вне себя. У меня было столько злости на этих животных, что я тут же приказал страже забить нарушителей палками, пока не умолкнут. Около двух минут их избивали, пока те не отключились от боли. К тому моменту народ, как обычно, испарился, зная последствия моих репрессий.
– Выкиньте их за дверь, – властно сказал я страже и пошёл в центр зала, где лежала привязанная к упавшему стулу Беатрис. Я присел и, уткнувшись своим лицом к её уху, решил немного пофилософствовать:
– Видишь, каково быть странной, доброй и наивной в этом мире. А я всё еще люблю тебя, поэтому не предал огню. Ты довольна?
Читать дальше