Этот предварительный обзор политики реформ и ее дискурсивных аспектов может вызвать у читателя вопрос о соотношении «реалистических» и «идеалистических» элементов в политике Александра I и Николая I [50] Реализм и идеализм составляют две главные школы в теории международных отношений, каждая из которых породила огромную литературу. См.: Crawford R. Idealism and Realism in International Relations: Beyond the Discipline. New York: Routeldge, 2000.
. Были ли они макиавеллиевскими манипуляторами, преследовавшими прагматические цели под прикрытием благородных лозунгов, какими их порой представляли европейские русофобы XIX столетия? Или же они были донкихотствующими идеалистами, растерявшими плоды побед в погоне за идеологическими химерами, как то утверждали многие русские националисты? В данном исследовании демонстрируется, что внуки Екатерины Великой порой действительно поступались непосредственными интересами России на Востоке ради солидарности с другими европейскими монархами ввиду революционной угрозы. Однако при ближайшем рассмотрении становится очевидным, что всякий раз принесенные в жертву «реальные» интересы были на самом деле также идеологически обусловлены. Те российские дипломаты и военные, которые сожалели о приверженности обоих императоров принципам Священного союза, сами были проникнуты глубоко идеологическим символом России как защитницы православных. Таким образом, можно утверждать, что политика России в первой половине XIX века определялась противоречивыми идеологическими мотивами и была потому сугубо «идеалистической».
В то же время это качество российской политики на Балканах не оправдывает обвинений в недостатке «реализма» с российских правителей или представителей российской элиты. Хотя ни один из противостоявших друг другу идеалов в случае своей реализации не обещал России каких-либо материальных приобретений или экономической выгоды, не надо забывать, что ни одна континентальная империя не была успешным бизнес-предприятием. Стоит только осознать бессмысленность сведения политического «реализма» к его меркантильной составляющей, и сразу становится ясно, что ничто не обладало большей реальностью для имперских правителей и элит, чем те самые идеалы, в соответствии с которыми они стремились переустроить мир.
С момента своего становления в середине XIV столетия Валахия и Молдавия составляли пограничное пространство, оспаривавшееся более сильными соседями – такими, как клонившиеся к упадку Византия и Золотая Орда или восходящие Венгерское и Польское королевства [51] Papacostea Ș. Relaţiile internaţionale în răsăritul şi sudestul Europei în secolul XIV–XV // Papacostea Ș. Geneza statului românesc în Evul Mediu. Bucureşti: Corint, 1999. P. 254–277.
. На протяжении первых 100 лет своего существования княжества испытывали влияние увядающей Византии и соседних славянских народов [52] О византийских влияниях см.: Georgescu Val . Bizanţul şi instituţiile româneşti pînă la mijlocul secolului al XVIII-lea. Bucharest: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1980.
. Несмотря на то что этнические румыны, по-видимому, составляли большинство подданных валашского и молдавского господарей с самого начала, использование церковнославянского языка в господарских канцеляриях вплоть до конца XVI столетия свидетельствует об уровне славянских влияний на княжества в ранний период их существования [53] Замена церковнославянского румынским в качестве языка богослужения в XVII столетии была вызвана резким сокращением количества славянских священников в православной церковной иерархии Османской империи ввиду усиления греков. См.: Xenopol A. Istoria românilor din Dacia Traiană. București: Cartea Românească, 1929. Vol. 7. P. 71–75. Господари-греки, правившие княжествами в XVIII в., поддерживали богослужение на румынском ради дальнейшего осабления славянского элемента. В этом им помогал приток трансильванских румын в Молдавию и Валахию. С середины XVI столетия Трансильвания была местом противостояния различных протестантских течений и католической контрреформации, что способствовало развитию румынской письменности и, в конечном итоге, модерного румынского национализма.
. К концу Средневековья Молдавия и Валахия вошли в орбиту Османской империи и оставались в ней вплоть до XIX столетия.
В отличие от славянских государств к югу от Дуная, где османское завоевание сопровождалось истреблением или обращением в ислам местных правящих элит и разрушением государственных структур, Молдавия и Валахия сохранили автономию. Их господари стали вассалами османских султанов, обязуясь выплачивать ежегодную дань, а также оказывать военную поддержку Османам во время кампаний [54] Guboglu M. Le tribut payé par les principautés roumaines à la Porte jusqu’au début du XVI e siècle d’ après les sources turques // Revue des études islamiques. 1969. No. 1. P. 49–80; Gemil T. Românii și otomanii în secolele XIV–XVI. București: Editura Academiei Române, 1991.
. Со временем Порта ужесточила свой контроль над княжествами, лишив их эффективного войска и независимости во внешних сношениях, а также установив контроль над внешней торговлей. Тем не менее Молдавия и Валахия сохранили свое институциональное своеобразие в системе османских владений и остались православными странами, в которых мусульманам в принципе запрещалось селиться. В рамках исламской правовой традиции статус княжеств регулировался понятием «ахд», или соглашения, что свидетельствовало об их промежуточном положении между Пределом ислама и Пределом войны [55] Согласно Виорелу Панаите, в XIV и XV столетиях княжества рассматривались Османами как часть Предела войны. См.: Panaite V. Pace, război și comerț în Islam. Țările române și dreptul otoman al popoarelor (secolele XV–XVII). București: B. I. C. ALL, 1997. P. 280–283. В XVI в. Османы все чаще стали называть княжества «завоеванными мечом» и «включенными в Предел ислама»: Ibid. P. 410–413. Эта тенденция продолжилась и в XVIII – начале XIX столетия, когда султаны называли княжества своей «собственностью», составлявшей их «наследие»: Ibid. P. 414–415. Согласно Панаите, юридический статус княжеств выражался категориями dar al muvada’a (Предел перемирия) и dar al dhimma (Предел защиты и дани), составлявшими в рамках используемой османами ханафитской правовой традиции наиболее близкие понятия к категории dar al ahd (Предел соглашения), которая использовалась шафиитской школой: Ibid. P. 421. См. также: Maxim M. Țările Române și Înalta Poarta cadrul juridic al relațiilor româno-otomane în evul mediu. Prefața de Halil Inalcik. Bucharest: Editura Enciclopedică, 1993.
.
Читать дальше