Чехов-письма1875-1890.fb2

30 сентября 1888 г. Москва.

30 сентября.

Уф! Сейчас кончил рассказ для "Сев«ерного» вестника", дорогой Алексей Николаевич! От непривычки и после летнего отдыха так утомился, что Вы и представить себе не можете. Сажусь переписывать начисто. 5-го октября Вы получите. Рассказ вышел немножко длинный (2 листа), немножко скучный, но жизненный и, представьте, с "направлением". Когда прочтете его, то напишите мне свое мнение, пожалуйста.

Был у меня проездом Суворин. Провел у меня день. Он просил Вас прислать ему корректуру моего рассказа раньше, чем он будет измаран цензурой.

Сегодня идет у Корша "Дачный муж" Ивана Щеглова. Милейший Жан зачах, изныл и высох от волнений. Если описать его, то получится комедия посмешнее "Дачного мужа".

Право, будет очень и очень недурно, если Бежецкий-Маслов попадет в лоно "Северного вестника". Он хороший человек и, несомненно, талантлив. Его сотрудничество было бы полезно для обеих сторон: и для "С«еверного» в«естника»" и для самого. "Сев«ерный» вест«ник»" приобрел бы талантливого беллетриста, а Бежецкий вышел бы из-под ферулы Буренина. Маслов молод, жить хочет, а скептик Буренин гнетет его… Мне кажется, что 150 р. за лист можно дать ему. Ведь деньги невеликие.

Спешу работать. Будьте счастливы. Поклонитесь всем Вашим.

Ваш А. Чехов.

488. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

1 октября 1888 г. Москва.

1-го октября.

Милый Алексей Николаевич! У Вас есть переводная пьеса "Медные лбы" Скриба. Ее хочет поставить на свой бенефис артист коршевского театра Н. В. Светлов. Если Вы ничего не имеете против и если нет законных препятствий, то потрудитесь уведомить возможно скорее. Ответьте или мне или же "Николаю Васильевичу Светлову, театр Корша в Москве".

Целую Вас крепко.

Ваш А. Чехов.

2 октября 1888 г. Москва.

2 октября.

Ну, заварилась каша в душе Корша! Когда я задал ему тот вопрос, он обалдел, испугался, обрадовался, заторопился и стал уверять меня, что он знает Вас еще с тех пор, когда воспитывался у своего дяди Корша, и что для него будет высшим блаженством, если его театр попадет в такие надежные руки. На вопрос он ответил не сразу.

- Я вам в антракте все книги покажу… Вы должны видеть цифры…

Видя, что он так серьезно волнуется, я стал уверять его, что в бухгалтерии я ничего не понимаю и поверю ему на слово…

Я испортил ему весь вечер. Он ходил по коридорам ошалелый, как горем убитый, и все время искал меня, чтобы излить свою душу. Раз поймал он меня в буфете и зашептал:

- Напишите ему, что я возьму во всяком случае не меньше ста тысяч.

- Только-то? - удивился я не шутя. - А я думал, что Вы запросите по крайней мере миллион.

- Но, голубушка, я ведь назначаю цифру приблизительно, наугад… Я вам книги покажу. (Решительно.) Напишите ему, что я возьму с него 150 тысяч!

Он долго думал о чем-то и спросил:

- Вы не знаете, голубушка, все еще он переписывается с Заньковецкой?

- Не знаю. Должно быть, переписывается.

- Милый, только передайте ему, что с Рыбчинской у меня заключен контракт на два года!

- Передам.

Встретив меня еще раз, он воскликнул радостно, в полной уверенности, что театр его уже продан:

- Голубушка, я завтра к Вам приеду! Я все книги привезу! Милый мой! Дорогой! Когда же вы мне свои книжки дадите? Жена Вас читает! Вы знакомы с женой? Катя, вот тот Чехов, который… (представляет жене). Завтра приеду!

Но он не приехал, а прислал письмо, которое при сем прилагаю. Мне немножко жаль Корша. Если бы я знал, что ему так хочется продать свой храм славы, то я бы уберегся от того вопроса, но черт же его знал! Мы оба решили держать наш разговор в строгой тайне. Вы порвите его письмо, а то если Ваша девица прочтет его и сообщит Слюнину, что Вы покупаете театр Корша, а Слюнин Жителю, Житель моему брату, а брат еще кому-нибудь, и если затрезвонят потом "Листки", то мой Корш застрелится.

"Дачный муж" провалился, и Жан Щеглов обратился в тень. Пьеса написана небрежно, турнюр и фальшивые зубы прицеплены к скучной морали; натянуто, грубовато и пахнет проституцией. В пьесе нет женственности, нет легкомыслия, нет ни жены, ни мужа, ни Павловска, ни музыки, ни соли, ни воздуха; я видел на сцене сарай и мещан, которых автор уличает и казнит за то, над чем следует только смеяться, и смеяться не иначе, как по-французски. Можете себе представить, Жан для контраста вывел на сцену дворника и горничную, добродетельных пейзан, любящих друг друга по-простецки и хвастающих том, что у них нет турнюров. Берите, мол, господа, с нас пример… Тяжело! Пусть бы прислуга только дурачилась и смешила, так нет, это показалось милому Жану несерьезным, и он прицепил к метлам и фартухам дешевенькую мораль. И вышла черт знает какая окрошка. Глама играла не жену, а кокотку, Градов не мужа, не чиновника, а шута горохового… Декорации были отвратительны. Жан ходит теперь около меня, "поправляет" свою пьесу и ноет: