Дэвид Эберсхофф - Девушка из Дании

Отец был долговязым и слабым – всему виной хрупкие кости. При ходьбе он опирался на сучковатую палку, держался за мебель. Эйнар был ребенком, когда отца приковали к постели недуги, которые доктор попросту называл редкими. Днем, пока отец спал, Эйнар тайком пробирался к нему в комнату и смотрел на пену, пузырившуюся в уголках его рта. Мальчик на цыпочках подходил поближе, трогал золотистые отцовские кудри. Он всегда хотел такие же, до того густые, что серебряный гребень держался на них плотно, точно блестки на рождественской елке. Но еще притягательнее волос была болезнь отца, загадочная хворь, которая высасывала из него силы, от которой его овальные глаза затягивались мутновато-белой пленкой, а пальцы становились желтыми и немощными. Для Эйнара отец был прекрасен – человек, заключенный в бесполезной, скрипучей, слегка затхлой оболочке собственного тела. Человек, приговоренный к телу, более не способному ему служить.

Бывали дни, когда Эйнар забирался в небольшую кровать из бука и нырял под пуховое одеяло. Бабушка залепила дырочки в верхнем стеганом слое крохотными шариками мятной жевательной резинки, и постель стала пахнуть зеленой свежестью. Эйнар лежал, утопая головой в подушке, а маленький Эдвард II уютно устраивался между мальчиком и отцом, виляя белым хвостиком. Пес долго ворчал и вздыхал, потом чихал. Эйнар копировал действия животного – он знал, как сильно отец любит Эдварда, и хотел, чтобы тот любил его так же.

Эйнар лежал в кровати, чувствуя слабое тепло отцовских костей, выпирающих из-под ночной рубашки. Зеленые вены на горле больного натужно пульсировали. Эйнар брал отца за руку и не отпускал, пока бабушка, низенькая и квадратная, не заглядывала в дверь и не прогоняла внука. «Ты делаешь ему только хуже», – говорила она, слишком занятая хозяйством и визитами сочувствующих соседей, чтобы уделять внимание Эйнару.

Однако при всем своем восхищении Эйнар злился на отца. Иногда, вспарывая лопатой торфяник, мальчик его проклинал. На тумбочке у одра больного в овальной рамке стоял дагерротипный портрет матери Эйнара: серебристо-голубые глаза, волосы уложены короной. Стоило Эйнару взять портрет в руки, отец отбирал его со словами: «Не тревожь ее». Место напротив кровати занимал шкаф из мореного ясеня с вещами матери Эйнара – ровно в том виде, в каком она оставила их перед родами: в одном ящике – суконные юбки, по подолу утяжеленные камушками, чтобы не развевались на ветру; в другом – шерстяное белье, серое, как пасмурное небо; на плечиках – несколько габардиновых платьев с рукавами, пышными у плеча и узкими от локтя до запястья; пожелтелое свадебное платье, завернутое в папиросную бумагу – тронешь, и рассыплется; мешочек на шнурке, в котором позвякивали янтарные бусы, черная брошь-камея и крошечный бриллиант в крапановой закрепке.

Время от времени, в приливах бодрости, отец выходил из дома. Однажды, вернувшись на ферму после целого часа, проведенного за разговором на кухне у соседа, он застал сына перед открытыми ящиками шкафа: семилетний Эйнар обмотал шею янтарными бусами, а на голову повязал длинный желтый шарф, струившийся, словно кудри.

Отец побагровел, его глаза как будто провалились в глазницы, в глотке хрипло заклокотало.

– Не смей этого делать! – прошипел он. – Мальчики таким не занимаются!

И маленький Эйнар спросил:

– Но почему?

Отец умер, когда Эйнару было четырнадцать. Могильщики потребовали десять крон сверху за лишнюю работу, так как в могилу обычной длины гроб не помещался. На церковном кладбище бабушка, схоронившая всех своих детей, вручила Эйнару миниатюрную записную книжку в оловянной обложке.

– Будешь записывать сокровенные мысли, – пояснила она.

На бабушкином лице, плоском и круглом, как блюдце, отражалось явное облегчение от того, что ее хилый никчемный сын наконец отправился в мир иной.

Записная книжка была размером с игральную карту, сбоку к ней петельками из страусиной кожи крепился синий, цвета ясного неба, карандашик. Бабушка прихватила эту вещицу у спящего прусского солдата в войну 1864 года, когда Германский союз оккупировал Ютландию. «Забрала, да и пристрелила», – порой вспоминала она, сбивая масло.

Деревушка Синий Зуб получила название в честь одного из первых датских королей [9] Имеется в виду Харальд I Синезубый (дат. Harald Blåtand , англ. Harald Bluetooth ) (911–986), король Дании и Норвегии. По распространенной версии, получил прозвище из-за темного цвета зубов. . Никто не знал, когда в ней появились первые жители и откуда они пришли, хотя ходили легенды о переселенцах с Гренландии, покинувших каменистую землю родины и выпустивших своих овец на траву Дании. Это была глухая деревня, окруженная болотами, где все и всегда было мокрым: ноги, собаки, а по весне, случалось, даже половики и стены в домах. Дощатый настил, уложенный поверх топкой земли, извилисто вел к большой дороге и зерновым полям за ней. Каждый год настил проседал на длину девичьего локтя, а в мае, когда снег таял и превращался в клочки размерами не больше рыбьей чешуи, мужчины Синего Зуба заново вбивали перекошенные доски в немногие сохранившиеся островки желтой земляной насыпи.