К. Борджиа - 11 дней и ночей

Эстер уже не могла вспомнить, как оказалась в этом дворце.

Они некоторое время брели по улице, куда-то сворачивали, итальянец о чем-то рассказывал, ни на мгновение не умолкая, а она думала о том, что увидела.

Женщина Берни была воплощенной мечтой. Это для Эстер стало понятно сразу, как только она заметила ее выходящей из-за будки охраны на стройке. С мечтой невозможно тягаться. Она получает с легкостью все, до чего ни дотронется. Она всюду и нигде. Она владеет всем и никому себя не навязывает. Но все тянется к ней и не хочет отпускать.

А потом прямо с улицы они попали во дворец. Хотя, может быть, их туда довезло такси. Эстер этого уже не помнила.

– Сегодня вы будете моей королевой, – сказал итальянец.

Он осторожно взял спутницу под локоть и свернул в боковой проход, занавешенный золотыми струнами.

Струны приятно звенели, когда хозяйская рука отстранила их, приглашая девушку смелее идти дальше.

Из пыльного средневековья они вышли в ликующий под солнцем тропический сад и двинулись по тропинке между раскидистых папоротников и карликовых пальм.

Ветра не было.

– Как здесь тихо! – прошептала, постепенно забываясь, Эстер, проводя ладонями по набухшим соками листьям.

– А вы не заметили?

Итальянец поднял взгляд, и девушка, проследив за ним, поняла, что над их головами выгибается стеклянный купол в форме полусферы.

– Эту оранжерею придумал мой отец, – сказал итальянец и обнял Эстер за плечи. – Там в глубине есть фонтан. В нем очень вкусная и полезная вода. Если вы искупаетесь в нем в полночь, то помолодеете на десять лет.

– Тогда мне придется снова идти в школу, – грустно усмехнулась девушка, наблюдая за птицами, кружившими в это самое мгновение над куполом.

– О, я знаю, вы очень молоды! – восторженно прошептал итальянец. – Вам не нужен мой волшебный источник. Вы сами можете подарить не один десяток лет жизни любому, кто сумеет завоевать ваше сердце.

Из оранжереи они попали в огромную залу с бассейном. Вдоль стен с одной стороны стояли массивные диваны, обтянутые кожей, а с другой – шипели, разбиваясь о каменный пол, густые струи душей.

Казалось, здесь только что было множество людей, и вот они все куда-то вышли и должны скоро вернуться.

– Я люблю, когда влажно, – сказал итальянец. Бассейн замыкался лестницей, уводившей по спирали вниз.

Через два пролета начинался новый коридор.

На этот раз можно было подумать, что хозяин этой роскоши – заядлый охотник: на стенах висели оскаленные морды медведей, гривастые головы львов, оленьи рога, плавники гигантских рыб и черепа.

– Человеческие, – кивнул итальянец, понимая, о чем думает его спутница. – Не бойтесь, это трофеи прошлого века. Они напоминают мне о том, как быстротечна наша жизнь. Кстати, какой-то из этих черепов принадлежит моряку из команды Христофора Колумба. Я все никак не могу его отыскать. Но это не важно.

Эстер заметила, что их шаги не производят ни малейшего звука.

Они шли по толстой ковровой дорожке, прибитой к полу золотыми шпильками.

Нет, вокруг нее был не музей. Хотя не было и ощущения, что здесь кто-то живет. Однако музей – это то, что принадлежит всем. В нем никто не чувствует себя хозяином. Между тем Эстер твердо знала, что хозяин окружавшего ее сейчас великолепия идет рядом.

Коридор закончился высокой дверью в новую залу.

Музей преобразился в картинную галерею.

Эстер совершенно не разбиралась в живописи, однако даже она почувствовала, что находится среди настоящих полотен, имеющих свою историческую и художественную ценность, и притом, вероятно, немалую. Она поняла это по тому, что притихшие на стенах картины выглядели на первый взгляд очень скромно и ничем не выделялись. Самые первые, которые она увидела, были просто мрачными, в них только угадывались фигуры людей, склоненных над столами с рыбой и крабами.

– Голландия? – поинтересовалась Эстер.

– Ранний Рубенс, – кивнул итальянец. – Очень старые работы. Видите, как их вытемнило время? Но я люблю, когда нет излишне ярких красок. В яркости всегда избыток.

Хочется отвернуться. А мне нравится, когда хочется смотреть.

– Вы коллекционер?

– В некотором роде.

Они уже шли мимо полотен импрессионистов. Пейзажи Парижа начала века сменялись образами обнаженных женщин. Постепенно нагота сделалась доминирующей темой картин.

Эстер не заметила, как они перешли в смежную залу. Здесь превалировали скульптурные композиции.

– На мой взгляд, лучшая работа Родена.