Анна Берсенева - Антистерва

— Да где угодно! — сказал он. — Где ты есть, там оно и понятно.

— Да ну тебя, Ваня! — махнула рукой она. — При чем здесь я?

— Еще как при чем! Ну, а теперь ты мне что-нибудь про себя расскажи, — потребовал он. — Слушаю вас внимательно, Елена Васильевна. А то у меня слов мало.

— Достаточно у тебя слов, — улыбнулась Лола. — Да что мне про себя рассказывать, Ванечка? Я два года жила отвратительно и гадко, не по себе, а только по обстоятельствам. И говорить мне про это не хочется.

— Ну и не говори, — торопливо произнес он. — Лена, милая, я же совсем не про то…

— Но это было, и надо это как-то… изжить. Я думала, невозможно, — тихо проговорила она. — А ты приехал, и оказалось, зря думала.

— Ну и не думай больше ни про что.

Иван прижал Лолу к себе и подышал на ее висок, как дышат, отогревая, на замерзшее стекло.

— Совсем ни про что? — засмеялась она.

— Ладно, про что-нибудь красивое можешь думать, — великодушно разрешил он; ее смех сразу заплясал в его глазах. — Каких ты, например, кукол сделаешь. Ты, кстати, где этому научилась?

Да нигде, — пожала плечами Лола. — Я, конечно, собиралась в художественный институт поступать. В Душанбе такого не было, и папа хотел, чтобы в Москве, и я хотела… Но к тому времени, когда школу закончила, уже понятно было — какая учеба! На Москву денег не было — родители откладывали, конечно, но деньги же обесценились. Мама хотела все продать и уехать, но ей быстро объяснили, что и вещи, и тем более квартиры теперь не покупаются, а отбираются, и пусть она сидит тихо, если не хочет, чтобы ее со мной вместе из квартиры этой выбросили в виде трупов. В Душанбе в Институт поступить с русской фамилией стало невозможно, да я и не хотела. Ну, и пошла в Оперный театр работать. Бутафором. Театр, правда, в основном в виде здания существовал, и никакие бутафоры были не нужны, но меня из уважения к маме взяли — она там много лет работала. Это все правда неинтересно, Ваня, — помолчав, сказала она. — И рассказывать мне про это не легче, чем про все, что в последние два года со мной было.

— Лена, прости, — тихо сказал Иван. — Совсем я… Как глухарь на току — и голову, и слух потерял. Не надо ничего рассказывать. Иди ко мне.

Они стояли под просторной яблоней и то целовались, чувствуя пороховые вспышки нежности у себя на губах, то просто прикасались друг к другу — к лицу, плечам, ладоням… Лола чувствовала в темноте каждую линию на его ладонях.

— Ой, а я как раз на эту яблоню вчера смотрела! — воскликнула она. Для того только воскликнула, чтобы не задохнуться от этого счастья — чувствовать линии на его ладонях и видеть, как блестят его глаза, когда он смотрит на нее. — Видишь, яблоки наливные? Если в них смотреть, то все насквозь видно. И все сквозь них совсем по-другому… Я, знаешь, подумала, что можно стеклянных кукол сделать. Прозрачных, вот как эти яблоки. Я таких еще никогда не делала, и вдруг в голову пришло. Сквозь них тоже все будет по-другому. Это будет красиво, — улыбнулась она. И тут же заметила: — Ты что на меня так смотришь? Ваня, ты меня смущаешь! Смотришь, как… Как будто я не знаю на что похожа.

— Зато я знаю, на что. Так и смотрю, — сказал он. — На космос ты похожа. Абсолютная ценность.