Женевьева Дорманн - Бал Додо

— Мистер Вивьян придет?

— Нет, не Вивьян, — откликается Бени. — Он на Реюньоне.

— Мистер Патрик?

— Ты прекрасно знаешь, что он во Франции! Слушай, не гадай, я пригласила своего дядю Гаэтана.

— Гаэтана? Не знаю такого.

— Ты не знаешь моего дядю Гаэтана Шейлада?

При этом имени Лоренсию едва паралич не хватил. Из рук выпадает тряпка, глаза вылезают из орбит, локоны встают дыбом, руки не гнутся, а рот открывается и закрывается, как у рыбы на дне пироги. Теперь она не похожа ни на жену Помпея, ни на жену Микки, она становится маленькой разъяренной статуэткой вуду пронзенной самыми злыми течениями Большого и Маленького Альбера.

— В чем дело? — встревожилась Бени. — Тебе что, плохо?

К Лоренсии вернулся дар речи, и на Бени обрушивается лавина.

— Ой, мамзель! Вы не должны пускать этого человека в дом! Он каждый день пьяный! Он говорит жуткие гадости! Он чокнутый! Он ведет себя как скотина! У него черти в башке! Он воняет! Разве не позор сажать его за стол? Ваша бабушка зарыдает на небесах, если увидит его в своем доме! Когда она встречала его у бакалейной лавки, она с ним даже не здоровалась! Ой, я не буду служить ему за столом, мамзель!

Ровно в восемь Гаэтан Шейлад вышел из лесу, волоча ногу, и Бени не сразу узнала его. Он потрудился, чтобы предстать в подобающем виде, отправляясь на ужин к племяннице. В фетровой шляпе, холщовом пиджаке, в брюках с отрезанной штаниной, чтобы ткань не терлась о его незаживающую рану, и, ради торжественного случая, с почти чистой повязкой на ноге. На нем были даже рубашка и клубный галстук — воспоминание о былой жизни, — бордовые и синие полосы еще просматривались на шелке, несмотря на потертость и грязь.

Опираясь на костыль под правым плечом, он ковылял в сторону лестницы, когда порывом ветра с его головы сорвало шляпу, которая покатилась к пляжу. Бени отчетливо слышала насмешки Лоренсии. Она спустилась по лестнице и догнала шляпу, которую только что прибило к стволу филао. Это была не шляпа, а скорее жирная емкость, и девушке стоило немалых усилий держать ее нормально, преодолевая отвращение, так, будто она была элегантным головным убором, который Гаэтан Шейлад когда-то, очень давно, купил у лучшего шляпника в Лондоне, о чем свидетельствовал ярлык, пришитый к невообразимой подкладке.

Может, он и выпил для уверенности перед визитом. Точно сказать было трудно, его шаткая походка могла объясняться и больной ногой. Отказавшись от помощи, предложенной Бени, он карабкался и подпрыгивал по ступенькам лестницы до самого варанга, помогая себе костылем. Бени была немало этим удивлена, она видела его только сидящим на бетонном основании фонарного столба. Он и ходить может. И не так уж стар, как казалось. Однако Лоренсия была не так уж не права: этот человек вонял как черт. Они только сели за стол, а Бени уже задыхалась от жуткого запаха, исходящего от его персоны, и стала сомневаться, сумеет ли она продержаться весь ужин. Он, казалось, был в восторге, что оказался в этом доме, где не был уже многие годы.

Лоренсия с трудом согласилась подавать ужин, но без всякого белого фартука и чепца, в знак протеста против присутствия бродяги. Сама черная, да еще в черном платье, с плотно сжатыми губами и высоко задранным носом, она была похожа на сердитого муравья.

Из подвала Бени принесла две бутылки шато-шалона, которые когда-то давно ее дед заказал из Франции. Эти бутылки она выбрала наугад, из-за того что они покрыты пылью и закупорены печатью из настоящего воска. Она впервые пила это сухое бархатистое вино, с запахом сливы и леса, оно оказалось очень крепким, и она быстро опьянела. Она угадала: это вино юрского периода прекрасно сочеталось с мясом летучих мышей, Гаэтан одарил ее комплиментами. Он один выдул две бутылки, уверяя Бени, что бросил пить и собирается поехать в Южную Африку к своей жене Изабель и двум дочерям, которых не видел уже семнадцать лет. Послушать его, так получается, что Изабель ушла от него из каприза. Она женщина утонченная, но нервная и даже раздражительная. И при этом с удивительно прочной головой; во время небольшой ссоры он как-то запустил в ее голову китайскую вазу, так та разлетелась на тысячу осколков…Говорю я тебе! Она на все способна! Из-за этого маленького грешка она продала дом в Мока, который принадлежал их семье, и с двумя дочками уехала в Грейтаун, теперь она там работает адвокатом. Честно говоря, то, что о ее голову разбили китайскую вазу, было всего лишь поводом; она уехала, потому что не смогла перенести, что он бросил работу, стал жить своей жизнью и из богача, каким он был, превратился в бедняка. Женщина привязана к деньгам. Они не в разводе, но она даже знать о себе не давала. Он от случайных людей узнал, что она уже лет десять живет в Грейтауне.