Даниэла Стил - Перепутье

— Да. Там имелись бумаги, которые заставляют нас предполагать… мы не уверены… но потом может быть уже поздно… Вам следует уехать немедленно.

— Когда?

— Сегодня вечером со мной.

— Но я не могу… — Арман даже испугался, ведь ему еще многое нужно сделать. Ему нужно было тайно переправить в Прованс работу Родена, в подвале пряталась еврейка с сыном, под домом был спрятан бесценный Ренуар. — Эго слишком быстро. Я должен еще многое сделать.

— Вы можете не успеть.

— Вы действительно уверены? Мулен тряхнул головой.

— Пока нет еще ничего определенного. Но ваше имя упомянуто в двух донесениях. За вами следят.

— Донесения попали к вам, а не к Шпейделю.

— Мы не знаем, в чьих руках они побывали до этого. Это опасно.

Арман кивнул, потом пристально посмотрел на Мулена.

— А что, если я останусь?

— Имеет ли это смысл?

— На данный момент — да.

— Вы сможете быстро закончить ваши дела? Арман тихо кивнул.

— Постараюсь.

— Что ж, делайте ваши дела. Я вернусь через две недели. Тогда вы поедете?

Арман кивнул, но на лице его было знакомое Мулену упрямое выражение: он не мог отказаться от борьбы, даже если она становилась слишком опасной.

— Не делайте глупостей, де Вильер. Вы лучше послужите Франции, если останетесь живы. В Лондоне вы многое можете сделать.

— Я хочу оставаться во Франции.

— Вы сможете вернуться. Мы дадим вам новое удостоверение личности и отправим в горы.

— Это было бы хорошо.

— Отлично.

Мулен встал, пожал руку обоим незнакомцам и вышел из комнаты. Он ушел тем путем, которым пришел Арман. Через минуту Арман последовал за ним. Он знал, что, когда он выйдет на улицу, Мулена рядом уже не будет. Он исчезал, как ветер. Но не сегодня. Арман шел к машине. Рядом с ним вдруг послышался шум. Из укрытия выскочили вооруженные солдаты. Их было трое. Вряд ли они хорошо рассмотрели его. Арман прижался к стене, и солдаты пробежали мимо. В ночи прозвучали выстрелы. Арман спрятался в саду. Он почувствовал слабое биение в ноге. Нагнувшись, обнаружил на ноге кровь. Он был ранен.

Он подождал, пока не стих шум, и осторожно пошел через сад, молясь о том, чтобы Мулену, как всегда, удалось убежать. Арман вернулся в дом, его впустили и перевязали ногу. Он вернулся домой в полночь. Ему хотелось глотком бренди унять дрожь во всем теле, но бренди не было. Осмотрев грубую повязку на ноге, он понял, насколько сложна ситуация, в которую он попал. С раненой ногой он не мог идти на работу. Сослаться на ревматизм было нельзя — стало тепло, и никто этому не поверил бы. Он попробовал ходить по комнате, не хромая, но при каждом шаге морщился от боли. Он не мог не хромать, но должен был добиться этого. Он продолжал ходить по комнате, пот капал с лица… В конце концов у него это получилось. С глухим стоном он добрался до постели, но слишком устал, чтобы заснуть. Он включил настольную лампу и вынул записную книжку. Он не писал Лиане больше недели. Неожиданно он затосковал, ему так были нужны ее мягкость и нежность. Он сделал то, чего никогда не делал раньше: он излил в письме душу, высказал всю свою тревогу за судьбу Франции, рассказал, как плохи здесь дела.

«Ничего особенно серьезного, любовь моя, — писал он. — Это лишь малая цена в беспощадной борьбе. Другие пострадали больше, чем я. Меня огорчает, что я слишком мало могу сделать для Франции. Этого маленького кусочка плоти вовсе не достаточно».

Он рассказал о предложении Мулена поехать в Лондон. Вероятно, он пробудет там несколько недель, пока не получит новые документы и не сможет вернуться обратно во Францию.

«Мулен заикнулся о том, чтобы потом отправить меня в горы. Может быть, я приму участие в настоящем бою. Они делают удивительные вещи, не дают покоя немцам… По сравнению со скучными стенами моего кабинета это была бы замечательная смена декораций».

Он сложил письмо несколько раз и положил его под стельку своего ботинка на случай, если ночью что-нибудь случится. На следующий день он опустил его в тайник на рю де Бак. Он часто пользовался этой щелью, хотя и предпочитал отдавать письма лично в руки Мулену. Впрочем, он знал, что письма, которые он опускал в эту щель, тоже доходили до Лианы. Дошло и это письмо.

Через две недели Лиана читала его, и по ее лицу текли слезы. Слепой, он не понимал своего истинного положения — это она видела. Она прочла о том, что он ранен, и чуть не потеряла сознание. Они подошли к нему уже вплотную, и Мулен недаром предложил Арману уехать в Лондон. Это означало, что еще миг — и будет поздно. Но он этого не понимал. Лиана почувствовала, что в ней, как желчь, разливается отчаяние. Ей хотелось встряхнуть Армана, показать ему то, чего он не видел. Чей-то портрет, статуя, чужая женщина были для него важнее, чем она, Мари-Анж и Элизабет. А потом она сделала то, чего уже давно не делала. Она пошла в церковь. Пока она молилась, она поняла, в чем заключалась ее ошибка: в ее отношениях с Ником. Она отвернулась от мужа, и он на расстоянии ощутил это. Сейчас она понимала это так хорошо, как будто ей это сказал какой-то голос или ей было видение. Вернувшись в дом на Бродвее, она долго сидела, глядя на мост Золотые Ворота. Нику она писала каждый день, а Арману лишь два-три раза в неделю. Он должен был почувствовать, что между ними — пропасть. Она теперь ясно осознала, что должна была делать. Она знала это все время…