Андреас Требаль - Гипнотизер

После этого я наскочил на мадам Руссо, когда та спускалась по лестнице.

— У вас такой вид, мадам, будто бы кто-то перепугал вас до смерти. Может, вчерашнее шампанское не пошло вам на пользу?

— Что вы? Но эти ночные кошмары! Я даже толком не помню, как оказалась дома. Боюсь, я схожу с ума. Можете радоваться, месье Кокеро! Вполне возможно, что неделю спустя увидите меня в Сальнетрие или же в вашем шарентонском заведении. Хотя после всего того, что вам удалось вчера, педолог час, когда вы будете жить во дворце. Если бы вы знали, как я вам завидую! Нет, счастье всегда обходило меня стороной, доставаясь еще кому-то.

Впрочем, ни в Сальнетрие, ни в Шарентоне встречать мне эту мадам не выпало чести. Потому что ни Эскироль, ни Роже Коллар не пожелали иметь ничего общего с «сомнительным сеансом». Они во всеуслышание заявили о своем несогласии с подобными гипнотическими экспериментами, позаботившись о том, чтобы в каждой газетной редакции Парижа узнали, что я якобы после столь удачного сеанса ушел в себя, самоустранившись от дел, таким образом, бесполезно искать меня в Шарентоне, равно как и в Сальпетрие.

Однако не будем отвлекаться.

Два дня спустя мадам Руссо возлежала в шезлонге в гостиной ее обожаемого зятя, готовая вот-вот уснуть крепким сном.

Пробили часы. Двух отчетливых ударов вполне хватило, чтобы нарушить благостное полудремотное состояние мадам, которая после это реагировала даже на комара, пролетавшего на почтительном расстоянии. Комары в сентябре — неизбежная плата за то, что вы желаете проветривать гостиную, причем даже в центре города. Консьержка вскочила в явном намерении разделаться с досадным насекомым.

Чем же прибить его?

Естественно, газетой.

А где эта самая газета?

Да вот же, у камина.

Мадам Руссо, свернув газету, остекленевшим взором скользила по обоям стен, разумеется, без какого-либо успеха. И, вдоволь наглядевшись, вернулась в шезлонг. Скрученная в трубочку газета возьми да развернись. Надо же! Ла Бель Фонтанон? Граф де Карно? Сон мадам Руссо как рукой сняло. Еще имена, среди прочих некий психиатр Петрус Кокеро. Тут уж нервы мадам напряглись будто струны; еще хуже было узнать себя в описанной преклонных лет вдове и то, что пресловутая вдова все время как заведенная отчеканивала: «Что вы тут болтаете? Это неслыханно!»

Вероятно, мадам Руссо орала как резаная. А тут еще комар, ужаливший ее прямо в щеку. Этот укол боли, такой досадный, он и довершил дело. Вне себя мадам Руссо бросилась к лестнице, ведущей в спальню своей сестры и зятя. Добежав примерно до середины, она, поскользнувшись, грохнулась, да так, что сломала челюсть и осталась без двух передних резцов, а вдобавок отхватила зубами крохотный кусочек своего зловредного языка.

Несколько месяцев кормления через трубочку жидкой нищей подкосили вдову. Мадам теперь уже не вставала с постели. Поскольку шепелявить ей не позволяло обостренное чувство собственного достоинства, а иначе моя консьержка изъясняться никак не могла, для меня сие обернулось весьма благоприятной возможностью: и зять, и его дражайшая супруга так и остались в блаженном неведении относительно истинного положения вещей, послуживших причиной катастрофы. В конце концов провидению было угодно, чтобы и граф де Карно, и мадам Руссо отошли в мир иной в один и тот же день. Она скончалась в шезлонге обожаемого зятя от последствий простуды. Была ли у нее при этом в руках газета с заголовками, посвященными знаменательному вечеру, или же нет, этого доподлинно не знаю, зато вполне допускаю — на устах мадам Руссо застыла мрачная улыбка.

Что же касается меня, вероятно, у меня были все основания почувствовать себя баловнем судьбы. Наутро после исцеления Ла Бель Фонтанон я проснулся знаменитостью, но мне как-то не пришло в голову снять с этого пенки. Иными словами, мне совершенно не хотелось войти во врата Шарентона победоносным Гераклом и устроить там знатную выволочку приору де Кульмье, а с ним за компанию и Коллару.

Как бы то ни было, все вышло по-другому.

Не успел я в понедельник пожаловать в лечебницу, как меня тут же призвал к себе Коллар. Не могу сказать, что он исходил черной завистью, но его пропитанная кальвадосом рационалистская душа явно не выдержала бы, если бы вдруг лечебница «Милосердные братья» нежданно-негаданно превратилась в место поклонения новоиспеченному герою.

— Не судите слишком строго, Петрус, — вздохнул Коллар. — С удовольствием опрокину стаканчик за ваш триумф. Но — если уж быть предельно кратким — исчезли бы вы отсюда на пару недель!