Сергей Лукьяненко - Спектр

Мартин не считал себя экспертом по семейным отношениям, но просьба поцеловать собаку в сочетании с насмешливым тоном письма и подписью “ваша любимая Иринка” его смутила. Похоже, девчонка родителей ни в грош ни ставила, считала, что ей все сойдет с рук, и вообще была душевно черствой особой.

Вот только не слишком вязался этот образ с криком “не стреляйте” и отчаянным броском под пули в попытке остановить перестрелку. Может быть, это письмо – отголосок семейных ссор? Выдрал Эрнесто любимую дочку, или еще как-то проявил власть, ну а в семнадцать лет это вполне серьезный повод для обиды...

Мартин с кряхтеньем запечатал письмо в конверт, спрятал в рюкзак – вместе с жетоном Ирины. Нательный крестик он в этот раз брать не стал, Ирину обещали похоронить по-христиански.

– Нет, мало тебя в детстве пороли, – сказал Мартин задумчиво. И поймал себя на том, что разговаривает с Ириной не как с умершей, а в полном и глубочайшем убеждении – им предстоит встретиться снова.

Что ж, тогда и медлить не стоило.

Мартин оделся, грязные носки и белье выбросил – не таскать же их с собой в ожидании прачечной. Подумал, не подремать ли пару часов, компенсируя ночной недосып, но, видимо, адреналина в крови было достаточно – спать не хотелось.

Он пошел к Вратам.

Желает того человек, или нет, но должны у него быть какие-то маленькие пунктики, слабости, отдушины от житейской суеты. Суровый политик, погрязший в интригах и предательстве, разводит рыбок и плачет, когда те болеют плавниковой гнилью, прожженный ловелас бережно хранит фотографию одноклассницы, которая в его сторону и смотреть не желала, угрюмый мизантроп сюсюкает и тетешкает над коляской с новорожденным младенцем, скучный и незаметный служилый человечек обнаруживает внезапно глубочайшие познания в области уйгурской культуры или индонезийских народных ремесел.

Свое увлечение вкусной едой Мартин пунктиком считал лишь отчасти. Вкусно поесть все любят. Даже если взять какого-нибудь святого человека, всю жизнь отшельничавшего и смирявшего плоть питанием на хлебе и воде – глядь, перед смертью зальется слезами и покается: грешен был в чревоугодии, предпочитал хлеб ржаной – пшеничному, а воду из родника – воде из реки...

Ну а Мартин святым себя не считал, смирением плоти отродясь не занимался и любимому хобби предавался с удовольствием. Из путешествий он выносил не только впечатления и рулончики фотопленки (электронные камеры – это все-таки профанация искусства, запечатлеть мгновение достойно лишь серебро), а еще и обилие кулинарных рецептов.

Не слишком ценил Мартин кухню азиатскую, в том числе и прославленную китайскую, безоговорочно капитулируя лишь перед уткой по-пекински и курицей с апельсиновым соусом. Глубочайшие сомнения вызывала у него заокеанская гастрономия – хваленые индейки под шоколадным соусом, ставшие притчей во языцех блинчики с кленовым сиропом и коктейль из фенилаланина и ортофосфорной кислоты, для маскировки называемый “Колой”. К мексиканской кухне Мартин был более дружелюбен и порой готовил мясо с миндалем или гвакамоле.

Но вершиной кулинарии Мартин считал кухню европейскую, милостиво включая в Европу всю Россию, с Сибирью и Дальним Востоком. Что может сравниться, к примеру, с настоящим венгерским гуляшом – нет, не с той жалкой мешаниной из картошки и мяса, какую подадут в российском ресторане, а густым острым супом, напоенным духом паприки и сладкого перца, обжигающим рот и согревающим тело?

Вот почему, выйдя из Станции-6 на Аранке, Мартин приостановился, принюхался, заозирался. И вовсе не запах чужого мира поразил его обоняние – на Аранке он уже бывал. В воздухе явственно пахло паприкой!

Станция-6 находилась в центре одного из крупнейших местных городов, если пользоваться человеческими мерками – это была почти всепланетная столица. Вокруг Станции вздымались небоскребы привычных, почти земных очертаний. В воздухе скользили – беззвучно и плавно – крошечные летательные аппараты. Тротуары текли под ногами, разнося многочисленных прохожих по их делам. В общем – город аранков выглядел как мечта земного футуриста, заставлял вспомнить советскую фантастику шестидесятых годов и грезить о звездолетах, Великом Кольце и Мире Полдня.

Но Мартина сейчас вовсе не интересовали чужеземные красоты. Он даже не обернулся на Станцию – выстроенную здесь в традициях аранков, из металла, стекла и бетона. Мартин покорно прошел быстрый и вежливый пограничный контроль. Аранк-полицейский шлепнул в его паспорт визу – аранкам очень нравилась игра в пограничную стражу, с улыбкой залепил ствол карабина и дуло револьвера комочками чего-то, очень напоминающего хорошо прожеванную жвачку. Раскупорить стволы теперь можно было только при помощи специального растворителя, а стрелять из запечатанного оружия – гарантированно разорвать ствол. Только после этого Мартину позволили пройти за ограждение. Он отмахнулся от дружелюбных местных гидов, толкущихся у Станции, и выбрался из толпы – почти такой же суматошной и пестрой, как в Москве...