Вячеслав Рыбаков - Очаг на башне

– Разброс нормативный, как на параде...

– Внимание! Раскрываю.

Беззвучно разинулись и тут же снова сомкнулись ирисовые диафрагмы люков. Снова разинулись и снова сомкнулись в убыстряющемся темпе. Скоро они пропали, как пропадает в собственном мерцании пропеллер самолета; по залу лаборатории, дыша сухим шелестом, повеял легкий ветерок.

– Помехи?

– Ноль шумов, – отозвался Вадим Кашинский сбоку.

– Объединение.

Зеленая черта на овальном экране, не теряя безупречной прямизны, поднялась на два деления вверх.

– Есть рабочий режим, – сказал Симагин и встал. – Володя, от греха подальше, последите, пожалуйста, минут пять...

– Угу.

По звонким металлическим ступеням уже спускалась, размахивая полами белоснежного халата, надетого на что-то наимоднейшее и наимолодежнейшее, Верочка – маленькая, удивительно хорошенькая, чуть кокетливая и веселая, как всегда, – и, как всегда, глядя на нее, Симагин невольно заулыбался.

– Веронька, – спросил он, – проф сегодня собирался быть?

– Он звонил, Андрей Андреевич, что приедет ко второй серии.

Симагин покивал. Эммануил Борисович последнее время стал всерьез прихварывать...

– Из биоцентра не звонили?

– Звонили еще в пятницу, но вы так нервничали с перегревом того блина, что я не стала беспокоить. Все равно выходные. Я все записала в журнале, – она стояла в позе пай-девочки, и видно было: сейчас начнет отпрашиваться в читальный зал, чтобы посидеть в мороженице с Лопуховым из техотдела.

Вадик Кашинский, смеясь, поспешно двигался к ним.

– Опять любезничает с талантами! – громко сказал он. – Вера Александровна, я старый тертый ловелас и скажу без обиняков: это безудержный флирт!

Верочка отчаянно смутилась, покраснела даже.

– Да, – храбро сказала она.

– Лучше бы со мной, – трагически вздохнул Вадик. – Или аспирантке Карамышева с такой мелочью флиртовать зазорно?

– Неинтересно, – сказала Верочка. – Ты не душевный.

И, к удивлению Симагина, побежала по звонкой лесенке обратно.

– Достаются же кому-то такие девчата, – со вздохом сказал Вадик, провожая ее масляными глазами. – Я уж и так, и этак...

– Так Лопух же, – удивился Симагин.

– А что – Лопух? Если и было что, так давно кончилось.

– Да перестаньте, будет вам! Как это – кончилось...

Симагин волновался. В некотором роде сегодня генеральная баталия. Он подошел к результирующему блоку и бесцельно потрогал мертвые пока барабаны. Сюда через два-три часа пойдут спектрограммы раковых моделей, построенные совместно с онкологическим центром. Вайсброд не мелочился, он взял сразу рак – хотя на него смотрели как на психа, в министерстве не верили долго, что Машина может быть не только диагностом. А с чего начиналось? Смешно и стыдно вспоминать, с чего начиналось, когда на Вайсброда показывали пальцем и шикали: "Мистик!", и достоверным шепотом сообщали, что он вот-вот попросится в Израиль... а он был один-одинешенек, и как его не зашикали вовсе, просто невозможно понять. И на меня показывали пальцами, когда я писал у него диссер "Подавление патоинформативных участков биологических спектров как метод лечения органических расстройств"... Даже защищаться было негде, и не медицина, и не биофизика, а так, чертовня какая-то из двадцать первого века... Мистика. В этот момент ноздри Симагина уловили запах дыма. Сердце упало, но тут же Симагин понял.

– Володя, – сказал он спокойно, – пожалуйста, не курите совсем уж у пульта. Меня же чуть кондрат не хватил.

– Простите, – раздался сверху покаянный голос. – А с контроля уже можно уйти?

– Да, пожалуй, – задумчиво сказал Симагин, и сейчас же Верочка, перегнувшись через перильца площадки управления третьего этажа, звонко крикнула с головокружительной высоты:

– Я послежу, Андрей Андреевич, хотите?

Симагин освобождающе махнул рукой. И, глядя на спускающегося долговязого парня в стираном-перестиранном халате, произнес:

– Володя, а ведь года через два, может, даже раньше, мы эту вашу вонючую привычку сможем снять на корню. Любую наркоманию, на любой стадии, а?

Володя, держа в желтых зубах "Беломорину", уставился на мертвые пока барабаны.

– И Митьку моего вылечить... – пробормотал он. Симагин положил руку ему на плечо и мягко сдавил.

– Да, – сказал он. – Никаких болезней обмена. На корню.

К одиннадцати стянулись все и стало шумно. Гоняли безропотную Верочку за кофе и бутербродами – в буфете ее тоже обожали и давали без ограничений, а зачастую и без очереди. Представительный, сухопарый Карамышев как вошел, так уселся за свой стол у окна затылком к суете и прямо-таки утоп в вычислениях – только бумажки отлетали. Трясущийся от бешенства Аркадьев крутил на Симагине пуговицы халата: "Опять перерыты все бумаги у меня на столе! Кто?!" Вадим смеялся рядом: "ЦРУ, конечно!" С руганью прошла приемка запасного комплекта микропроцессоров. Считали, сколько часов и минут осталось до отпуска. Рассказывали байки и сплетни, хохотали возбужденно. А где-то в невообразимо сложных недрах Машины раковый пучок – чуть раздвоенный, характерный, как жало – неспешно разглаживался под воздействием подсадочного излучения. Разглаживался. Иначе быть не могло. Через полчаса спектрограф покажет это, выдав на барабаны сотни метров тугой металлизированной ленты.