Грант Матевосян - Август

Где-то прозвучал глухой и горячий смех, и мальчик уловил аромат реки. Сквозь деревья мальчик разглядел красное пятно, и опять где-то рассмеялись, горячо и глухо.

— Божьей коровки нету, — сказал мальчик. — Идём домой.

Сжав кулачки, ребёнок потянулся к мальчику.

— Я тебе со станции привезу божью коровку, — сказал мальчик..Рядом с этим маленьким дыханием, этими ручками, этой влагой на лобике, этой птичьей его невесомостью это была такая грубая, такая вопиющая ложь… — А в общем божьих коровок нет, — сказал мальчик. — В это время их не бывает.

Мать вышла из погреба и стояла на солнце, рассеянная и безучастная ко всему. Она смотрела на мальчика, но, казалось, не видела. В одной руке она держала коробку, а другой поддерживала подол передника.

— А?.. — сказала мать.

Маршал с лошади спросил:

— Что это у тебя в переднике?

— А?.. — сказала мать.

— Что у тебя в переднике, дай мне, — сказал с лошади маршал.

Мать вошла в дом, и мальчик вошёл следом за ней. Он положил ребёнка на постель, укрыл его одеялом и сел на тахту. Спину ломило. Мать села на пол возле его ног. Это был их дом. Вон там на стене фото Гранта во время поединка, вот их павлины на ковре, а это мама, мама достала из коробки ботинки и вертит в руках, разглядывает ярлык, вот их самый младшенький, он дышит, посапывая, и дыханье его немножко нездоровое. По его руке ползёт красная божья коровка с чёрными крапинками, и ребёнок вертит ручкой, чтобы всё время видеть божью коровку, на улице сидит на лошади маршал. У родника возится сестричка, возле грушевого дерева о передвижении облаков размышляет братик.

— Они же на зиму были, — сказал мальчик.

— Надевай, — сказала мать.

Обувь ладно обхватила ногу, и мальчик вспомнил гладкий валун на берегу реки.

— Да ну, — сказал мальчик. — Оставим, зимой будем носить.

Мать завязала шнурки и провела рукой по ботинку. И снова провела рукой, погладила ботинок. Второго ботинка не было.

— Весь мир ходит вырядившись, — сказала мать. — А ну дай сюда, — и мать нагнулась, заглянула под тахту. И мальчик вспомнил про него — рука матери извлекла из-под тахты брата. — Цы, — шептал он. — Цы-е-бо, це-бо…

— Цебо, — сказал мальчик.

— Цебо, — захлопал глазами брат. — Цебо — что такое?

— Не знаю, — сказал мальчик.

— А это золото? — сказал брат. — Эти буквы тут из золота?

— Нет, — сказал мальчик. — Это бронза, бронзовая краска.

— Бронза, — сказал брат. — А бронза не золото?

— Нет, — сказал мальчик. — Бронза — это бронза.

— Бронза — это бронза и немножко золото, да? — спросил брат.

— Нет, — сказал мальчик. — Золото — это золото, а бронза — это бронза.

— Э-э-э… — запутался брат. — А что же тогда золото?

Руки у матери были отечные, золотого кольца на безымянном пальце почти не разглядеть было.

— Золото — это мамино кольцо, — сказал мальчик, и брат взял материну руку, повертел её, поглядел на неё сверху, снизу, растопырил пальцы на ладони, раздвинул наплывшую на кольцо кожу, и рука уже не принадлежала матери, он обследовал эту руку со всех сторон, потом положил матери на колено и сказал:

— Золото лучше или бронза?

— Золото, — сказал мальчик.

— Верно, золото. Почему же тогда не золотыми буквами написано?

— Не знаю, — сказал мальчик.

— А что значит Цебо?

— Цебо — имя, название обувной фабрики, — сказал мальчик.

— Верно, — сказал брат. — А разве у фабрики может быть имя?

— Может, — сказал мальчик.

— Это как же?

— А так, — сказал мальчик.

Брат лёг на пол и стал разглядывать подошву ботинка: «Цы… цы… е…», а мать завязывала шнурок в это время, она завязала шнурок и погладила верх ботинка, потом ещё раз погладила, и пальцы у матери были толстые и грубые.

— Фабрика — это что такое? — спросил брат.

— Это где много народу работает.

— Знаю, — сказал брат.

— А раз знаешь, чего спрашиваешь?

Брат раскрыл было рот, но не нашёлся, как сказать понятнее, как объяснить, что его мучило, ребёнок на постели скосил глаза на бронзовую этикетку и прошептал «цепо»… Мать сидела на полу и, казалось, дремала.

— Встань с земли, — сказал мальчик брату. — Что тебе нужно, не пойму.

— Не скажу. — Опёршись о ногу матери, брат поднялся, и от его рук у матери на ногах остались впадины.

— Не можешь сам встать, что ли, — сказал мальчик.

Он стоял, обутый в новые ботинки, и брат доходил ему до пояса. Брат свесил голову и не любил в эту минуту мальчика, но он доходил мальчику всего лишь до пояса, и мальчик взял его за подбородок, заглянул ему в лицо. Шея у брата была слабая, кожа на лице тонкая, а пальцы мальчика очень, слишком грубые для этого лица. Брат стоял, опустив глаза, и не любил в эту минуту мальчика. Но он был мальчику всего лишь по пояс. И было оскорбительным быть таким маленьким, мальчик понимал это, было оскорбительным быть всего лишь с ногу старшего брата, быть с его ногу и стоять перед этой ногой.