Анри де Ренье - Грешница

Не раз, чтобы себя унизить, она готова была сознаться мсье де Сегирану в своей вине. Она уже видела себя изгнанной им из дому и укрывшейся в монастыре, где она могла бы свободно предаваться всем изощрениям покаяния, но на этом пути ее останавливало одно соображение: горе, которое она причинила бы бедному Сегирану, открыв ему жестокую правду. К чему смущать покой этого славного человека, от которого она всегда видела только одно хорошее, которого она так и не порадовала потомством, ожидаемым им с таким терпеливым нетерпением, и который так честно гордится добродетелью своей жены? Какое она имеет право повергать его в стыд и отчаяние и причинять ему боль, которой он ничем не заслужил? Эти же соображения мешали ей открыто воздерживаться от пищи. Мсье де Сегиран желал, чтобы ее стол был превосходен, изобилуя всякого рода первинами и редкостями, и впадал в беспокойство, как только ему казалось, что мадам де Сегиран кушает без удовольствия. А потому мадам де Сегиран ела как обычно и, только встав из-за стола, уходила к себе в комнату и щекотала у себя в горле бородкой пера, чтобы извергнуть принятую пищу, наслаждаясь унизительностью этих жалких способов и этих отвратительных приемов.

Они увеличивали искреннее отвращение мадам де Сегиран к самой себе. Она не только была мерзка себе, как грешница, но еще упрекала себя и за свое поведение в отношении мсье де Ла Пэжоди, потому что разве не по ее вине греб он теперь на королевских галерах? Разве не от нее зависело избавить его от этой жалкой участи? Ей стоило только сказать правду и заявить во время процесса мсье де Ла Пэжоди, что, убивая мсье д'Эскандо, мсье де Ла Пэжоди лишь защищал свою жизнь. А вместо этого разве не она сама, опрометчиво выбросив в окно эти ножны, создала главную улику против мсье де Ла Пэжоди? Таким образом, избрав его сообщником своей вины и орудием своего греха, она его же обрекла карающему правосудию, которого он, наверное, мог бы избегнуть, если бы открыл своим судьям истинную причину своего ночного присутствия в Кармейране. Мсье де Ла Пэжоди предпочел молчать, как молчала и сама мадам де Сегиран; но это обоюдное молчание имело для мсье де Ла Пэжоди последствия, допустив которые мадам де Сегиран чувствовала к себе теперь какое-то отвращение. Однако, если мадам де Сегиран и сознавала ясно всю низость своего поведения по отношению к мсье де Ла Пэжоди, она не испытывала к нему ни малейшей жалости. Он был для нее столь же безразличен в своем несчастье, как если бы она была тут ни при чем, и в ней не оставалось к нему ни следа участия. Она даже ни разу не попыталась узнать, что сталось с мсье де Ла Пэжоди, хотя об этом нетрудно было бы справиться через кавалера де Моморона.

Чтобы вполне удостовериться, что это безучастие к мсье де Ла Пэжоди не простое притворство перед самой собой, мадам де Сегиран старалась иногда думать о нем, представить себе его лицо, его манеры. Так она создавала себе образ, к которому оставалась равнодушна. Она была так же отрешена от мсье де Ла Пэжоди, как и от своего греха, и спрашивала себя, не близок ли миг, когда раскаяние сравняется с виной и она сможет, наконец, испросить у доброго мсье Лебрена пастырское отпущение. В самом деле, уже больше года прошло со времени возвращения в Экс. Таково было душевное состояние мадам де Сегиран, когда произошло одно событие, еще более упрочившее ее уверенность.

Трагическая смерть прекрасного Паламеда д'Эскандо внесла некоторую перемену в привычки кавалера де Моморона. Когда, после процесса и осуждения мсье де Ла Пэжоди, он вернулся в Марсель, все были немного удивлены тем бесстыдством, с которым он открыто носил траур по своему любимцу, но еще более изумительным казалось то, что он не искал замены товарищу, утраченному им в лице Паламеда д'Эскандо. И действительно, мсье де Моморон задался целью остаться верным памяти неблагодарного и милого Паламеда, по крайней мере, внешним образом, ибо он слишком закоренел в своем распутстве, чтобы от него отказаться на деле; но место явного скандала заняли темные и низменные похождения, и так удачно, что этот новый порядок вещей весьма послужил на пользу репутации мсье де Моморона, которому были благодарны за то, что он по-своему исправился, превратив в тайное пристрастие слишком долго бывший публичным порок. Этим он выиграл в общественном мнении. С другой стороны, полученная им тяжелая рана, из-за которой он все еще волочил ногу, снискала ему особое уважение. Кавалер де Моморон не стал пренебрегать этим двойным преимуществом и использовал его в высоких сферах столь удачно и столь своевременно, что был назначен командующим эскадрой и получил в свое ведение галеры, долженствовавшие ранней весной соединиться с флотом его величества, крейсировавшим у сицилийских берегов, и оказать поддержку в боях, которые ему предстояло иметь с отважным, дерзким и многочисленным противником.