Пьер Милль - Святая грешница

Видимые и невидимые враги, палачи земные и злая сила угнетали заключенных; с ними боролись в полной уверенности, что зло будет побеждено. Посты, уединенные размышления, общая молитва и пение, то торжественное и мрачное, то полное какой-то неземной радости, вливали в них чувство гордости, мужество, веру, доводили их до состояния экстаза. И самые ревностные из них, уверенные в ожидающей их благостыне, кричали страже:

– Чего они ждут – ваши начальники? Почему не сегодня?

Онисим сдерживал их. Но Ордула не соглашалась с его доводами: ее религия была полна жажды смерти, смерти, разделенной с другими, подобно торжественной и пышной трапезе.

Через язычников, которые ежедневно приходили осыпать их ругательствами и оскорблениями с высоты стен теменоса, и от тех нескольких друзей, которые у них еще оставались в Коринфе, христиане узнали, что конец близок. Епископ, предвидя, что ему придется принять смерть одним из первых, решил сам в последний раз отслужить с величайшей торжественностью, какая только была возможна при существующих условиях, литургию.

Началась она с гимна, протяжного и величавого, который один из дьяконов пел всего на нескольких нотах; он напоминал мелодию, которой обыкновенно трагические актеры Эллады сопровождали свои роли. Все собравшиеся повторили последнюю фразу, после чего хор разделился надвое, и вдохновенные, глубокие голоса зазвучали то трепетным страхом, то чистой верой.

Миррина и Клеофон хотели подойти ближе; их оттеснили назад. Только «приобщенные», принявшие крещение, могли присутствовать при этом таинстве. Остальные – кандидаты к крещению, ученики и состоящие под эпитимией для искупления какого-нибудь прегрешения – должны были оставаться за пределами круга христиан. Таков был обычай у христиан, когда они совершали свои таинства в закрытом помещении. Но сегодня оно происходило под открытым небом, во дворе теменоса, и те, кто не был «приобщен», даже язычники Миррина и Клеофон, могли с вершины портиков видеть всю церемонию.

Онисим со скрещенными на груди руками сидел на деревянной скамье. Дьякон возле него призывал милость свыше. Таинство развивалось наподобие трагедии, в которой все принимали участие и которая каждый раз проводилась различно, с небольшими изменениями. В те времена были намечены только главные моменты священнодействия; слова же можно было выбирать по вдохновению, и гений или страстное возбуждение, в зависимости от чувства и переживаний, придавали им самую разнообразную окраску, всегда новую…

Во время этой церемонии Миррина не оставалась равнодушной зрительницей: она то была охвачена жгучей жаждой действия, чувствуя в себе приток непреодолимой силы, ищущей применения; то ее наполняло сознание какой-то странной пустоты, и она испытывала изнеможение страшное и в то же время пленительное. Как и всех остальных, ее, после минуты возбуждения, наполняло страстное томление, томление желания и обладания. Но в то время, как остальные христиане приписывали это нетерпеливое ожидание божественному влиянию и жаждали постоянного присутствия божества, ее сердце призывало только земные радости, которые теперь были для нее недосягаемы.

– Я больше никогда не увижу его, никогда! – говорила она Аристодему. – Никогда больше я не буду принадлежать ему, не буду держать его в своих объятиях! А мне еще так много хотелось спросить у него, так много… Я не успела. И я ничего больше не узнаю, все кончено! Не узнаю о том, что он видел, что делал, о людях, которых он знал, о женщинах, которых любил. Узнать весь мир через его глаза, ум, чувства… Как это было бы чудесно! Его нет, мир умер вместе с ним, и меня тоже больше не существует…

Страшное сознание бессилия, изнеможение, вихрь воспоминаний о былом счастье, которые жгли тело, точно огнем, в то время как глаза проливали горькие слезы, любовь, не знающая пределов, ненасытное желание – и пустота!

Спустилась ночь. Христиане спали под деревянными колоннами. Одни из них молились или слушали рассказы о прежних мучениках, о проявленном ими мужестве перед лицом смерти – рассказы, сделавшиеся теперь легендами. Когда они молчали, можно было различить в воцарившейся тишине трепетание большого города, погруженного в сон.

Аристодем лежал рядом с Мирриной в глубине портика. Он говорил с ней нежно, сам умиленный, но она не обращала никакого внимания на его слова. И, так как она не шевелилась, находясь в состоянии какого-то оцепенения, он привлек ее в свои объятья и стал тихо укачивать…