Элин Хильдербранд - Босиком

Но, может, Питер обрадуется, что она уехала. Почувствует облегчение. Может быть, он решит, что отъезд Мелани — это большая удача, и пригласит Фрэнсис Диджитт переехать к ним в дом и заботиться о саде.

Одной плохой мысли было вполне достаточно. Мелани побежала в совместную ванную и вырвала горькой зеленой желчью в туалет, который был запачкан мочой, потому что Блейн еще не научился вытирать сиденье. Мелани набрала в руку воды и ополоснула рот, взглянув на свое отражение в зеркале с коричневыми пятнами. Даже зеркало имело нездоровый вид. Она ступила на неустойчивые весы, которые стояли в ванной; если они показывали правильный вес, то она потеряла три фунта с тех пор, как узнала о своей беременности. Она ничего не могла удержать внутри — ни имбирный эль, ни тост, но продолжала в том же духе, ела и рвала, потому что была голодна, ненасытна и не могла не думать о своем ребенке, проголодавшемся и обезвоженном, ссохшемся, как кусок вяленой говядины.

В доме было тихо. Вики с детьми спала, а Бренда была на улице и болтала… с тем симпатичным парнем из аэропорта, тем самым, который предложил Мелани аптечку. Ситуация прояснялась. Мелани не до конца знала историю Бренды и ее студента, но не нужно быть волшебником, чтобы увидеть, что от Бренды всего можно ожидать. Неразборчивая. Безрассудная. Стоило только взглянуть, как она прикасалась к плечу парня, как колыхала перед ним грудью. А ведь он был совсем ребенком, лет двадцати с небольшим, правда, достаточно симпатичным. Он улыбнулся Мелани, когда предлагал пластырь, будто хотел помочь, но не знал как. Мелани вздохнула. Когда Питер в последний раз ей улыбался? Она задернула шторы, чтобы спрятаться от солнца. С тех пор как Мелани забеременела, ей все время хотелось спать, и единственным преимуществом этого было то, что она была слишком обессилена, чтобы думать.

Бренда единственная из взрослых не спала, когда зазвонил телефон. Она убрала чайный сервиз тетушки Лив, все керамические безделушки и эмалированные ящички с кофейного столика, чтобы они с Блейном могли играть в «Вверх-вниз». Портер тем временем секунд тридцать-сорок посидел у Бренды на руках, затем перелез через ее согнутые колени, как Ганнибал через горы, и оказался на свободе. Он ползал по скользким половицам, двигал лампы, дергал за электрические шнуры и тянулся пальцами к розеткам. Как-то, пока Бренда учила Блейна считать расстояние на доске, Портер умудрился засунуть в рот десятицентовую монету. Бренда заметила, что он подавился, подхватила его и похлопала по спине; десятицентовик выскочил и перелетел через комнату. Блейн, нарушая правила, передвинулся на лишние четырнадцать клеток, и хотя Бренда отчаянно ждала, чтобы игра быстрее закончилась, она принципиально заставила его вернуться назад. Блейн заплакал. Бренда обняла его, а Портер тем временем переполз в кухню. Ну, по крайней мере, он был слишком маленьким, чтобы дотянуться до ножей. Но потом, когда Бренда объясняла Блейну, что если он будет жульничать, то никто никогда не захочет с ним играть, она услышала приглушенный удар, который заставил ее сердце дрогнуть.

— Портер? — окликнула она.

Он что-то радостно пробурчал в ответ.

Бренда сняла Блейна с колен. Часы тетушки Лив пробили шесть тридцать. Вики и Мелани были в своих комнатах за закрытыми дверьми с трех часов. Бренда и сама была бы не прочь провести три с половиной часика в тишине — но она не была беременна или больна раком. Рак, подумала она. Может ли это слово когда-то показаться менее отвратительным и ужасающим? Если повторять его достаточно часто и понимать лучше, перестанет ли оно ассоциироваться со смертью с косой, в черном балахоне?

В кухне Бренда нашла свое двухсотлетнее издание «Невинного самозванца» распластанным на полу, словно тельце мертвой птицы. Портер сидел рядом с книгой и что-то жевал. Это был колпачок от ручки.

Бренда вскрикнула. Она аккуратно подняла книгу, очень удивленная тем, что, как ни странно, книга от падения не рассыпалась в прах. Нельзя оставлять ее без чемодана — этой книге, как пожилому человеку, нужен уход. Бренда разгладила страницы и обернула книгу в пластиковую обложку, поместила ее в пузырчатую упаковку и закрыла портфель на замок, спрятав ее от неряшливых маленьких ручек. Затем она вытащила колпачок от ручки у Портера изо рта и бросила, приложив некоторое усилие, в мусорное ведро.

Ее проблемы мелочны и незначительны, напомнила себе Бренда. По сравнению с проблемами других людей они действительно такими и были. Она не больна раком и не ждет ребенка от мужа, который ей изменял. Из трех тяжелых ситуаций ее ситуация была наименее гнетущей. Было это благословением или проклятием? «Я благодарна за свое здоровье. Я не буду себя жалеть. Я здесь, чтобы помочь Вики, своей сестре, которая больна раком». Через два часа после того, как новость о ее увольнении потрясла «Чемпион», Бренда получила e-mail от своего коллеги из Айовы. «Ходят слухи, что тебя уволили, — писал Нейл Джилински. — Ходят слухи, что ты совершила единственный — если, конечно, не учитывать плагиат — грех, который не прощают». У Бренды упало сердце. Новости о ее позоре за два часа разнеслись по всей стране. С таким же успехом их можно было напечатать в газете «Нью-Йорк таймс». Но Бренда не будет себя жалеть. Она будет благодарна за свое здоровье.