Мэри Брэддон - Аврора Флойд

Однако даже в этом спокойном сне какая-то тень горьких воспоминаний, отогнанных от него сном, наполняет его грудь неопределенной болью, мучительной тягостью, которых отогнать нельзя.

Он спал, пока полдюжины разных часов в старом доме не объявила единогласно, что пять часов пополудни и он вдруг проснулся и увидал, что жена смотрит на него чрезвычайно пристально; ее черные глаза были наполнены какой-то торжественной мыслью, а на ее лице виднелась какая-то странная серьезность.

— Мой бедный Джон! — сказала она, склонив к нему свою прелестную головку и положив на его руку свой горячий лоб, — как ты, должно быть, устал, если заснул так крепко среди бела дня! Я проснулась уже около часа и все смотрела на тебя…

— Смотрела на меня, Лолли! — Зачем?

— И думала, как ты добр ко мне! О, Джон, Джон! что могу я сделать — что могу я сделать для тебя, чтобы загладить все…

— Будь счастлива, Аврора, — сказал он хриплым голосом, — будь счастлива и… отошли отсюда этого человека.

— Он уедет, Джон, уедет скоро, милый — сегодня вечером.

— Как! Так ты писала ему затем, чтобы отказать ему? — спросил мистер Меллиш.

— Ты знаешь, что я к нему писала?

— Да, душа моя, ты ему писала затем, чтобы отказать ему — скажи: да, Аврора. Заплати ему сколько хочешь, чтобы он сохранил тайну, узнанную им, но отошли его отсюда, Лолли, отошли. Вид его ненавистен мне, отошли его, Аврора, или я должен сделать это сам.

Он встал в сильном волнении, но Аврора тихо взяла его за руку.

— Предоставь все мне, — сказала она спокойно: — поверь, я поступлю к лучшему; к лучшему, по крайней мере, если ты не можешь меня лишиться; ведь ты не можешь лишиться меня, Джон?

— Лишиться тебя! Боже мой, Аврора! Зачем ты говоришь мне подобные вещи? Я не хочу тебя лишиться — слышишь ли, Лолли? Я не хочу. Я последую за тобою на самый дальний край вселенной, и горе тем, кто станет между нами!

Его сжатые зубы, свирепый блеск в глазах придавали его словам такую выразительность, какую мое перо никак не может придать, если бы я употребила всевозможные эпитеты.

Аврора встала с дивана и, свернув волосы густою массою на затылке, села у окна и подняла венецианскую штору.

— Эти люди обедают здесь сегодня, Джон? — спросила она небрежно.

— Лофтгаузы и полковник Мэддисон? Да, душа моя, и уже шестой час. Ты, кажется, еще не пила твой чай? Не позвонить ли, чтобы тебе подали?

— Да, дружок, и ты напейся со мною, если хочешь.

Я боюсь, что в глубине своего сердца мистер Меллиш не очень-то долюбливал напиток, которым жена потчивала его, но он готов был наесться Бог знает чего, если бы жена его угощала.

Мистрисс Поуэлль услыхала бренчанье чашек и ложек, проходя мимо двери в свою комнату, и ужасно была взбешена при мысли, что любовь и согласие царствовали в комнате, где муж и жена сидели за чаем.

Аврора вышла в гостиную через час после этого, в великолепном шелковом платье с множеством черных кружевных воланов, с диадемою из волос на голове, прикрепленной тремя бриллиантовыми звездами, которые Джон купил для нее в Париже, и которые так искусно были прикреплены, что дрожали при каждом движении ее прелестной головы. Вы, может быть, скажете, что она нарядилась слишком великолепно для приема старого индийского офицера и провинциального пастора с женой; но если она любила великолепные наряды более простых, то это не из щегольства, а скорее из внутренней любви к блеску и пышности, которая составляла часть ее широкой натуры. Ее научили думать о себе как о мисс Флойд, дочери банкира, научили также тратить деньги, как обязанность к обществу.

Мистрисс Лофтгауз была хорошенькая маленькая женщина, с бледным лицом и карими глазами. Она была младшей дочерью мистера Мэддисона, по происхождению гораздо выше бедной мистрисс Меллиш, которая, несмотря на свое богатство, только… и проч. и проч., как Маргарета Лофтгауз замечала своим приятельницам. Она нелегко забывала, что отец ее был младший брат баронета и отличился каким-то ужасным образом — кровожадным истреблением индийцев далеко на Востоке; и ей казалось тяжело, что Аврора обладает такими жестокими преимуществами, по милости торговой гениальности ее глазговских предков.

Но честные люди не могли знать Аврору и не любить ее. Мистрисс Лофтгауз искренне простила ей ее пятьдесят тысяч приданого и объявляла, что она милейшая женщина на свете, а мистрисс Меллиш искренне платила ей взаимностью за ее дружелюбие и ласкала маленькую женщину, как ласкала Люси Бёльстрод с величественным, но доброжелательным снисхождением, как Клеопатра могла бы ласкать своих прислужниц.