Джоанна Бриско - Будь со мной

— Я просто так спрашиваю. Мне… нужно было встретиться с МакДарой. Да Бог с ним. Где старая кисточка?

Я выглянул в окно. Увидел переплетение черных голых веток. Небо было таким тяжелым, неподвижным и серым, что мне захотелось ткнуть в него чем-нибудь, проколоть, чтобы из него повалил снег. Небрежным жестом плеснул на деревянные бока буфета ядовитые химикалии, подспудно надеясь, что жидкость попадет мне на руку и это отвлечет мое внимание, как-то уменьшит напряжение, и сделал глубокий вдох холодного воздуха, распространившегося по комнате через незакрытое окно. Едва закончив работу, я включил компьютер и вошел в сеть.

«Мать со своим огромным животом выглядела нелепо и смешно. Больше всего он был похож на коровий зад. Мне уже хотелось, чтобы все поскорее началось — чтобы она наконец отрыгнула свою любовь к тому, что находилось внутри нее, чтобы осуществилось то, чего я ждала с ужасом.

Нас оставили дома одних. Только няня внизу должна была присматривать за нами, так что мы с Эмилией смогли пойти в маленькую комнату с кремовыми стенами, чтобы тренироваться. Чем мы занимались, вряд ли смогу рассказать. Мы упражнялись в супружестве. Я была джентльменом, который приехал, чтобы забрать ее, она — девицей, конечно же, прекрасной.

Я знала, что значит быть маленькой и незаметной, но она заставила мои щеки загореться огнем, от груди до шеи меня обсыпало пунцовой пудрой. Огненная волна, на которой я неслась, причиняя мучительную боль, вынесла меня к берегам такого наслаждения, что из глаз хлынули слезы. Здесь, наверху, куда я увлекла ее, не хватало воздуха. Мы летели рядом, как чайки сквозь лазоревые арки.

Я отчетливо слышала шуршание одежды. Юбки отслаивались от меня, как обгоревшая кожа. Когда я уже не могла дышать и кровь прилила к глазам, превратив свет в темноту, тело восприняло экстаз, и я вскрикнула. Индианка, следившая за нами, подслушивала».

Утром в спальне царили сияющая тишина и спокойствие. На меня накатило мальчишеское возбуждение. Весь мир окрасился в белый цвет. На ветках непонятно как держались причудливые шапки снега. Машины засыпало по самые окна. Кабинет мой превратился в холодную светлую клетку, которая, впрочем, казалась совершенно незнакомой.

— Боже, какая красота, — произнесла Лелия и наклонилась к унитазу, ее рвало.

Вытерев рот бумажной салфеткой, она улыбнулась.

— Теперь мне намного лучше, — сказала она.

Я поцеловал ее, почувствовал запах рвоты, но мне было все равно. Отвел ее на кухню, поддерживая под руку. Где-то на задворках памяти затрепыхались какие-то смутные воспоминания из предыдущего вечера. Вспомнил. «Индианка». Вот то слово, которое меня беспокоило. Подумал, может быть, так она употребила это слово в качестве некого расистского оскорбления в адрес моей подруги? Я тут же забеспокоился, возникло яростное желание защитить Лелию. Я обнял ее и потрепал по плечу.

В кристальном холодном воздухе идти было легко. Мы заметили соседа, который стоял в безрукавке с дымящейся кружкой в руке и осматривал площадь. По небу пролетела одинокая птица. Никогда я еще не видел столько снега в центре Лондона. Лелия сейчас работала дома (проснулся «инстинкт гнезда», как она говорила), так что пол теперь сверкал старыми половицами, окна украшали новые занавески. Мы поставили на плиту кофеварку эспрессо, и к запахам снега и теплой древесины добавился аромат кофе, что напомнило мне о зиме, проведенной в лесах Новой Англии. Лелия достала клетчатые салфетки («гинем», называла их она, завсегдатай одежных магазинов), и мне захотелось, уютно устроившись вместе с ней в кровати, наблюдать за развитием этого изумительного настоящего зимнего дня по движению теней на потолке, подумать.

Она была спокойной и мягкой. Волосы небрежно зачесаны назад и схвачены заколкой, в складках халата видны недавно увеличившиеся груди. Я надеялся, что ей сейчас не захочется говорить о ребенке. Она помыла яблоко и неожиданно бросила его мне, чтобы я взял его с собой на работу. Открыла рот, изображая удивление, когда я его поймал, и у меня в голове родилась странная мысль: как здорово было бы видеть в этом теплой квартирке, которую мы сделали своим домом, ребенка, бьющего ножками и ручками, улыбающегося, капризничающего.

Я вышел на улицу навстречу холодному утру. Воздух проник сквозь одежду, зашевелились неопределенные сексуальные фантазии. Все вокруг было таким белым, что у меня заболели глаза. Когда я отошел на несколько шагов, в окно постучала Лелия, я повернулся, и мы помахали друг другу.