Миранда Гловер - Шедевр

В платье Петры, на создание которого ее вдохновила картина Уистлера, я казалась обескровленной и неземной. Полупрозрачная пудра сделала лицо бледным, а губы сияли перламутровым блеском. Я выглядела моложе и невиннее, чем в предыдущих эпатажных образах. Белое широкое платье с высоким воротником было скроено по косой и немного расклешено ниже колен. Сзади за мной плыл длинный шлейф, напоминающий сложенные крылья ангела. Но, может, на этот раз аллюзия на известный портрет слишком тонка, чтобы Бен смог ее понять? На мне был рыже-каштановый парик, перекрашенный Петрой после нашего последнего визита в Нью-Йорк. Теперь цвет идеально сочетался с костюмом.

Я размышляла о роли Фрэнсис в моей серии и о том, чем она отличается от моей вчерашней героини. С появлением модернизма искусство было изгнано из своего Эдема, и портрет Викторины Мане написал именно тогда. Она, став антиподом невинности, шагнула в будущее, в котором изображаемые на картинах предметы и люди могут шокировать, и это было неизбежно для искусства. В то же время Фрэнсис, напротив, смотрит в прошлое и отравлена тоской по его утрате. Она отражает увлечение Уистлера натурализмом, простотой и правдоподобием. Сегодня я чувствовала, что во мне присутствуют черты обеих героинь. Вчерашний вечер смутил меня. Мне очень хотелось хоть одной ногой шагнуть с Эйданом в будущее, но другая часть меня противилась этому, продолжая неотрывно смотреть в прошлое.

В дверь негромко постучали, я обернулась и увидела Бена. Он был одет в твидовый пиджак и джинсы и казался непривычно оживленным. Мне на секунду вспомнились слова Петры о том, что я всегда западаю на буржуа. Бен не говорил, просто стоял и рассматривал мой наряд. На его лице мелькнула полуулыбка, а в глазах появился блеск — или же это всего лишь отражение огня в камине? Затем Бен спокойно протянул мне руку, и я положила свою руку сверху. Его ладонь была мягкая и теплая.

— Когда мне было двадцать, я жил через дом от музея Фрика, — негромко сказал Бен. — Каждое воскресенье я ходил туда, выбирал одну картину и изучал ее в течение часа. Думаю, портрет Фрэнсис Лейлэнд был моим любимым. Уистлер выбрал себе прекрасную музу.

Я не высвободила руки.

— Твое представление состоится в гостиной, как и было оговорено, после чая, — мягко продолжал Бен. — Остальные гости приглашены на половину пятого. Но сначала, — сказал он, — я хочу тебе кое-что показать.

— Ты что-то купил? — спросила я, предположив, что его волнение связано с новым приобретением.

— Эстер, ты, судя по всему, считаешь меня ужасным транжирой, — ответил Бен с притворным отчаянием, инстинктивно убирая руку и воздевая ладони к небу. — Да, ты вдохновила меня на покупку еще одной замечательной новой работы.

Он быстро вывел меня из библиотеки, мы прошли длинный белый холл, вошли в открытую дверь и оказались в кабинете с бардовыми стенами и огромным столом из красного дерева. За ним висела новая картина. Я уставилась на нее во все глаза и не могла оторваться. Первой моей мыслью было спросить, оригинал ли это, но я сдержалась. Бен Джемисон не стал бы покупать копию, он мог потратить деньги только на настоящий шедевр.

Картина была мне хорошо знакома. Я чувствовала себя странно, стоя перед женщиной, изображенной на портрете, и любуясь ею, когда на мне такое же платье.

— Ты выглядишь так, словно увидела привидение, — сказал Бен, страшно довольный собой.

Это была правда. У меня от волнения вспотели руки, и я не смогла ничего ему ответить. Вместо этого я продолжала смотреть на нее — сначала на лицо, потом на рыже-каштановые волосы, на складки платья цвета слоновой кости, расшитые золотом, на прекрасные руки, обвивающие корзину с розами.

— Ты знаешь, что это за картина? — Бен говорил тихо, но в его голосе слышалось удовлетворение.

Я повернулась и взглянула на него. У Бена был легкий загар — несмотря на то что на дворе середина февраля и мы находимся в Нью-Йорке. Только люди с внушительным состоянием могут иметь такой неподдельно счастливый вид в это время года. Я медленно кивнула, но не могла произнести ни слова. Это была единственная выбранная мною для создания серии картина, которую я не смогла увидеть в оригинале. Потому что это была раритетная вещь, шедевр, находящийся в частной коллекции. Если бы Соня Мирч не упомянула эту картину, я бы никогда не решилась искать ее в репродукциях. И после своего последнего визита в Нью-Йорк я занялась усердными поисками.