Анна Смолякова - Прощальное эхо

Андрей посмотрел на нее пристально и вроде бы удивленно, потом аккуратно сложил оставшиеся куски кекса в пакет и убрал его в хлебницу. Когда он наклонялся к навесному шкафчику, рукавом рубахи коснулся Наташкиных волос. Она вздрогнула.

— Ты странная девушка, — сказал он задумчиво. — Гораздо более странная, чем я думал…

У нее оставалось всего два дня в Москве. Где-то там, в предместье Лондона, уже приводился в порядок трехэтажный коттедж, ожидающий возвращения хозяина с молодой супругой. Наверняка затопили камин. Том говорил, что в доме имеется камин с тяжелой бронзовой решеткой. Оксана часто представляла себе языки пламени, жадно вскидывающиеся к потолку и бессильно сползающие вниз, словно змеи. Наверное, там есть и кресло-качалка, и плед, и можно будет усаживаться вечерами перед огнем и наслаждаться живым теплом, ласкающим измученное тело.

После выписки из клиники чувствовала она себя все еще неважно. Наверное, причина была все-таки в том, что ребенка извлекли из нее слишком рано. Нет, она сама хотела этого и ни о чем сейчас не жалела. Но когда спелое яблоко в срок отрывается от дерева — это одно дело, а когда его, еще зеленое, тянут с силой, оставляя на месте соединения с веткой сочащуюся ранку — совсем другое. Оксана почти не сожалела об умершей девочке, потому что знала, что не успела ее полюбить. Мертвой она ее не видела. Мама, пришедшая проведать ее перед самыми родами, сказала, что ни в коем случае нельзя смотреть на мертвое безжизненное тельце, потом будет хуже в тысячу раз. Но что мог значить один-единственный взгляд на сморщенный красный комок? Она не сожалела о девочке и часто, как формулу аутотренинга, повторяла про себя: «Ничего, в общем, и не произошло. Это был еще не человек, а так, бессмысленное скопление клеток. Разве можно жалеть о вырванном зубе, о сломанном ногте? Поэтому тяжесть в груди и потребность плакать означали вовсе не тоску по ребенку, а обычную послеродовую депрессию!» Она хотела верить в это со всей искренностью, на которую была способна, и у нее даже начинало получаться.

Да и было за что этого ребенка не любить. Он ушел в тот сумрачный мир, из которого и явился, незаметно, не успев оставить на земле даже памяти о себе. А Оксана получила в наследство растяжки на животе и безобразные, провисшие складки кожи. Гимнастику ей делать было пока еще нельзя, и она молча страдала, разглядывая перед зеркалом свою раздавшуюся талию, без малейшего изгиба переходящую в бедра. Впрочем, Том по-прежнему называл ее красавицей и обращался с ней теперь даже нежнее, чем раньше. Что, кстати, казалось вполне естественным. Ведь ребенка, чужого ребенка, теперь уже не было!

«Красавица! — злобно и тихо повторяла она, уткнувшись лицом в подушку с наволочкой из банальнейшего черного шелка. — Красавица с провисшей задницей и животом, который приходится прятать в эластичные трусы! Господи, только бы все пришло в норму, только бы стало как раньше! Иначе зачем все испытания? Зачем?»

А дом в Лондоне готовился к встрече молодой жены преуспевающего бизнесмена, и Оксана готовилась тоже, активно втирая в волосы целебный состав из яиц, меда и лука, обкладывая лицо кубиками льда и втайне от Тома надевая под домашнюю одежду специальный пояс для похудения. Теперь она, как настоящая супруга, имела от него маленькие и безобидные секреты и все ждала со страхом и одновременно с каким-то болезненным нетерпением, когда он спросит о главном секрете. Ведь он видел тогда в палате Андрея и скорее всего понял, кто это такой.

Сегодня Том пришел раньше обычного и принес цветы, купленные явно не у метро. Это были хризантемы, белые, огромные, лохматые, как болонки. Оксана встретила его с улыбкой. Цветы ей понравились, нравилось и настроение Клертона, какое-то умиротворенно-созерцательное. Но она вздрогнула, когда он вдруг спросил:

— Ты не хочешь перед отъездом попрощаться с твоим бывшим возлюбленным? Вполне возможно, что ты не скоро в следующий раз окажешься в Москве…

Оксана замерла с фарфоровой вазой в одной руке и хризантемами — в другой. Ее напугала фраза Тома. Том сказал: «Возможно, ты не скоро в следующий раз окажешься в Москве». И предложил сейчас попрощаться с Потемкиным. Зачем он сказал про «следующий раз»? Подразумевал, что она захочет увидеться с Андреем? Увидеться втайне от него? И боялся выглядеть глупцом, поэтому сам предположил вариант, вполне естественный и, в общем, не предосудительный? Значит, он не верит ей до сих пор? Значит, боится? Значит, в любой момент все ее настоящее и будущее, собранные тщательно и осторожно, могут рухнуть как карточный домик?