Анна Смолякова - Прощальное эхо

Алла улыбнулась вежливо, но прохладно. Вначале ее занимал только тот факт, что Андрей так трогательно помогает ей не чувствовать себя виноватой, заботится о том, чтобы она не мучилась угрызениями совести из-за того, что невольно подвела разговор к опасной черте. Но она не верила в подобные, мягко говоря, странные «приколы», чувствовала: что-то здесь не чисто. Не хотела, чтобы он даже вскользь вспоминал о каких-то там вешающихся на шею медсестричках. Пусть лучше думает только о ребенке, по крайней мере, так будет безопаснее.

— Кстати, все собираюсь тебе сказать: когда заберешь ее из больницы, — Алла кивнула на девочку, — держи ее дома в памперсах, никого не слушай. Для нее сейчас очень важен правильный температурный режим, и чтобы ножки были широко. Это нормальных, четырехкилограммовых можно перепеленывать хоть по сто раз на день, а такую малышку лучше не простужать.

— Хорошо, — кивнул он с улыбкой. — Слушаюсь, доктор Денисова!

Ей нравилось, когда он разговаривает с ней вот так, в духе их старой дружбы и студенческого братства, потому что именно за этим стилем общения легче всего было скрыть что-то серьезное и значительное. Ей хотелось верить, что Андрею есть что прятать, хотя, возможно, он сам об этом не знает. Ей нравилось, когда он такой — живой, прежний, настоящий. Как чудесно было бы просто взять сейчас в свои ладони его лицо, провести пальцами по тонкой и красивой линии скул, спуститься к губам, погладить их осторожно и нежно, а потом поцеловать. И, уткнувшись носом в ямочку между его ключицами, слушать его тихий, счастливый смех. А потом отстраниться, упершись обеими руками в его грудь и, преодолевая его шутливое сопротивление, скомандовать: «Выполняйте, доктор Потемкин!»… Хорошо бы, конечно! Но сейчас нельзя пускать события на самотек, сейчас надо быть хитрой и умной, как старая лиса, а уж потом будет все — и эти твердые губы, и непринужденные поцелуи, и его теплое дыхание, шевелящее и ласкающее волосы.

— Слушай, — Алла прикусила ноготь на большом пальце и довольно удачно изобразила внезапное озарение, — почему бы тебе не жениться полуфиктивно?

— В каком смысле? — он взглянул на нее с искренним недоумением.

— Ну в том смысле, что не просто ради штампа в паспорте, а ради того, чтобы женщина жила в твоем доме в качестве няньки. Такой малышке нужна мать, а не просто приходящая тетка. Мать, которая умела бы обращаться с детьми, которая вставала бы к ней ночами… Только не перебивай меня, пожалуйста. Я знаю все, что ты хочешь мне сказать: мол, никто вам не нужен, вы сами справитесь, а днем патронажная няня поможет… Но ты послушай! Девочка сильно недоношенная, за ней нужен глаз да глаз, причем не тот, который за деньги, а тот, который за любовь… Да, в конце концов, женись на какой-нибудь нормальной, хорошо относящейся к тебе женщине, которой нужна жилплощадь!

Андрей покачал было головой, как ученик, отказывающийся отвечать на уроке, но она остановила его жестом и продолжила:

— Ты — красивый, умный мужик, и мне почему-то кажется, что просто не может не быть женщины, которая бы тебя любила и была бы готова для тебя на все. Тебя ведь никто не обязывает пылать к ней страстью. Объясни все честно, а уж потом — как жизнь сложится… Развестись ведь совсем не трудно!

Во время всей этой тщательно подготовленной и даже отрепетированной дома речи она чувствовала себя канатоходцем, выполняющим головокружительный трюк. Трюк, от которого замирает сердце и сладкий хмель опасности ударяет в голову. Но скоро она поняла, что канат провис, и сорваться с него теперь гораздо легче, чем минуту назад. Маленькая девочка, которую она, сделав решающий ход, «передвинула» с клетки Е2 на Е4, лежала в своей колыбели беззащитная и одинокая, как скворчонок без перьев. Алле хотелось убежать, закрыв лицо руками, чтобы только не внимать этому ужасному молчанию Андрея. Ей хотелось вцепиться в его плечи так, чтобы он почувствовал боль, встряхнуть его как следует и завопить, закричать, завизжать: «Скажи хоть что-нибудь, но только не молчи!»

И он действительно поднял на нее глаза, едва заметно повел бровью и произнес, обхватив рукою подбородок:

— А знаешь, может быть, ты и права, Алла…

И важными остались только две вещи в мире: его взгляд, пронзительный, долгий и какой-то ищущий, и ее собственное имя «Алла», которым он закончил фразу. Именно «Алла», а не «Алка»! Не «подружка моя» и не «доктор Денисова»! Алла! Алла! Алла… Это значило, что он почти принял единственно верное решение, к которому она его нахально подвела, как ослика на веревочке. Это значило, что он не против того, что она так бесцеремонно предложила себя в жены. Это могло значить только то, что он думает о том же и, может быть, даже хочет того же. Хотя и боится пока себе в этом признаться… Он сказал: «Может быть, ты и права, Алла», а она явственно услышала: «Я буду с тобой, Алла. Мне просто нужно время»…