Диана Джонсон - Раздел имущества

За обедом Эми ощутила то, что французы обычно называют l’esprit de l’escalier [73] Крепкий задним умом ( фр. ). , а англичане — «голова садовая». Эти выражения обозначают, что вы думаете уже после того, как эти мысли были высказаны вслух. Эми страдала от этого всю свою жизнь, даже не подозревая, что у этого порока есть название. И именно это не давало ей теперь покоя. Она вспоминала фрагменты разговора за обедом, и ее реплики казались ей крайне неуклюжими.

Один раз она спросила:

— На скольких языках должен говорить образованный человек?

Так она хотела положить начало легкой дискуссии (эту технику ведения общего разговора широко пропагандировали в Силиконовой Долине; Эми в основном относилась к ней пренебрежительно, но не могла о ней не знать).

— Говорить или читать? — переспросил Робин Крамли.

— Ну, разве это не одно и то же?

(Определенно нет, теперь-то она это понимала. Тупица.)

— Совсем нет, — ответила княгиня Маулески.

— Я еще действительно не начала заниматься французским. Планирую брать уроки в Париже, но я уже начала читать, — сказала Эми. (Две ошибки: непоследовательное замечание и рассказ о себе самой.)

— Думаю, четыре, — ответил на ее вопрос Робин Крамли. — Нужно бегло говорить на двух языках и читать еще на двух. Это минимум. Но мы, англосаксы, находимся в невыгодном положении: у нас нет способностей к языкам.

— На каких языках вы говорите? Я должна была сказать: «Какими языками вы владеете?», — поправилась Эми. — Так какими?

— Английским, французским и немного итальянским. Мне всегда хотелось прочитать Данте в оригинале, но со стыдом признаюсь, я этого так и не сделал. Конечно, я немного владею валийским языком, но его я не считаю. А вот каталанский… О, это смешная история — как я стал учить каталанский…

«О боже», — подумала Эми, сомневаясь, что осилит хотя бы два языка.

Потом, к ее теперешнему огорчению, она стала рассказывать им о методике Крейкса, позволяющей выучить четыре языка одновременно. Она надеялась найти учителя, обучающего по этому методу.

— Милостивый боже, для чего? — воскликнул Робин Крамли.

— Да, сразу четыре. Когда вы запоминаете, скажем, как будет «дерево» по-французски, вы также можете одновременно выучить перевод этого слова на немецкий, итальянский и греческий. — Или четвертый язык — латинский? Она не помнила.

— Albero? [74] Дерево ( ит. ). Ваит? [75] Дерево ( нем. ). — задумчиво произнес князь, как будто эти слова были у него в голове с самого рождения, но он не мог вспомнить времени, когда не знал их, или представлял себе существо такого низкого происхождения, которому, как ей, придется учить эти простые, самые основные существительные.

И, что хуже всего, в другой раз она упомянула Дарвина.

— Европейцы верят в теорию Дарвина? — спросила Эми, считая, что открывает беседу на тему взаимопомощи.

Они посмотрели на нее так, словно спрашивали: «Верят? В религиозном смысле?»

— Я ничего не слышал о том, что идеи Дарвина являются объектом веры, — сказал Робин Крамли. — Разве здесь что-то неясно? Естественный отбор, выживает сильнейший.

— Не в Америке, — ответила Эми. — Конечно, с нашей традицией все подвергать сомнению, еще ничего не ясно. Многие критикуют Дарвина, как слева, так и справа, последние — это фундаменталисты, но это уже другое. Главное в том, что теория выживания сильнейшего застряла у нас в мозгу. Полагаю, вы считаете этот тезис обязательным принципом организации общества?

— Несомненно. Дарвин оказался отличным психологом, какими бы ни были его биологические идеи.

— Нет-нет! — вскричала она. — Все совсем не так! Он был прекрасным биологом, но совсем не разбирался в человеческих отношениях. Он так и не обратил внимания на тот факт, что самые сильные виды выжили благодаря своим стратегиям сотрудничества.

— Это видно на примерах африканских племен или в Косово, — рассмеялась княгиня.

— Хороший пример. Люди, которые хотят выжить: туда введены силы НАТО, которые сообща борются против всех этих группировок, уничтожающих друг друга вместо того, чтобы сотрудничать…

Как она сожалела теперь об искренности, звучавшей в ее голосе, о румянце, который, как она чувствовала, выступил у нее на щеках.

В то же время она презирала себя за ту досаду, которую теперь испытывала. Почему ее должно заботить мнение горстки каких-то потрепанных европейцев, которых она могла купить со всеми потрохами, хотя, вероятно, это неподходящий критерий для оценки. Больше всего ее возмущало то, что она собственным примером подтвердила их представление об американцах как о наивных и безграмотных людях. Она не была совсем уж полной деревенщиной, она была знающим и трудолюбивым человеком, чрезвычайно удачливым в делах благодаря своим собственным усилиям, но ее знакомство с культурой до сих пор было ограниченным — так складывались обстоятельства. Ей надо почаще себе об этом напоминать.