Линда Миллер - Флибустьер

- Мне тоже, - сказал Дункан, и Алекс, налив второй стакан, протянул его другу.

- Мы празднуем, - спросил Алекс, сделав большой глоток, - или у нас поминки?

- Со временем узнаем, - ответил Дункан. Он поднял стакан, хотя Алекс не смотрел на него, и осушил его единым глотком. На его глазах выступили слезы, в горле вспыхнул пожар, а в голове промелькнула мысль, что он превратился в старую деву, которой не по силам порция хорошего контрабандного пойла. - Как ты себя чувствуешь, мой друг? Расскажи, как будто я ничего не знаю.

- Я гнию от самой сердцевины, как плод, упавший с дерева, - ответил Алекс. Отсутствие эмоций в его голосе свидетельствовало, что он сам верит в свою мрачную аналогию.

Дункан снова наполнил стакан и подошел к мраморному парапету, глядя на море. Обычно вид океана успокаивал его, давал силы, но сегодня вечером он увидел только массу воды, бессмысленно занимающую место.

- Возможно, тебе бы стало легче, - сказал он, наконец, - если бы ты перестал себя жалеть, оторвал от стула свою задницу и занялся бы чем-нибудь полезным.

- Суровые слова, - заметил Алекс бесцветным голосом.

Дункан предпочел бы, чтобы его друг швырнул в него стаканом, обругал последними словами или дал хорошего тумака, как бывало в старые деньки. Конечно, ничего подобного не случилось, потому что силы покинули Алекса Максвелла. Он умер в тот день, когда пуля из английского мушкета раздробила ему колено. То, что видели Дункан и все остальные, было только трупом Алекса, приводимым в движение рефлексами, воспоминаниями, оставшимися в его нервах. Точно так же обезглавленный цыпленок бегает вокруг колоды.

- Боже мой, Алекс, - пробормотал Дункан, - ты не мог выбрать более неподходящее время, чтобы сдаваться.

- Знаю, - ответил Алекс. Нотки стыда в его голосе поразили Дункана, как удар кинжала в спину. - Я разваливаюсь. - Дункан услышал звон стекла: Алекс наливал себе новую порцию рома. - И мне уже, похоже, не удастся собрать себя заново.

Дункан допил свой стакан. Он мог бы налить себе еще один, а после еще. Но наедине, в своем кабинете, в обществе одного лишь клавесина. Он бы предпочел пойти к Фиби, сказать ей, что не знает, что делать, выплакаться в ее объятиях, найти забвение в ее податливом теле, но, как и Алексу; ему было стыдно. Однажды он позволил ей увидеть его слабость, и это было благословенным утешением, но не мог позволить себе такое во второй раз. Женщинам, несмотря на все их ласковые слова, нужна в мужчинах сила, а не слабость. Если он снова покажет Фиби эту сторону своей натуры, она может разлюбить его, а тогда он пропал окончательно.

Какой же он лицемер, горько подумал Дункан. Он до сих пор не мог признаться Фиби, что любит ее, и сильнее всего на свете боится лишиться ее любви. Хлыст, петля, Страшный суд, перед которым когда-нибудь предстанут все люди, его пугало вовсе не это, а то, что одна хрупкая женщина держала в своих руках его сердце, само его существо, и обладала достаточной силой, чтобы раздавить его, как комок засохшей глины.

- Мы с тобой - жалкая парочка, - сказал он Алексу. - Может быть, мир станет лучше, если мы заползем в могилы и укроемся дерном, как одеялом.

- Эта идея мне нравится, - ответил Алекс. Язык у него слегка заплетался он уже заметно опьянел. - Но ты, - он сделал паузу, чтобы икнуть, - ждешь ребенка. Теперь, дружище, тебе нужно повзрослеть и перестать беситься, играя в пиратов.

- А ты, Алекс? - спросил Дункан, обернувшись и стукнув пустым стаканом о стол. - Когда ты вынешь палец изо рта и станешь мужчиной?

Алекс ничего не ответил.

Фиби лежала в одиночестве в хозяйской спальне, не в силах заснуть. Уже давно наступила полная тьма, и глубокая тишина заполнила дом. Когда это тягостное спокойствие потрясла музыка, она не знала, плакать ей или смеяться. Она слушала, как ее муж играл свою яростную, ужасную музыку, и решила, что подойдет и то, и другое. Дункан нашел выход своему горю, и это было радостное известие, но она чувствовала и отчаяние, потому что он не пришел к ней.

Она еще не спала и много часов спустя, когда Дункан вошел в комнату. Он уже довольно давно оставил клавесин, но было очевидно, что он пытается утопить преследующих его демонов в алкоголе.

Он разделся и растянулся рядом с ней на кровати, но не притрагивался к ней. Хотя Фиби не уступила бы ему, заниматься любовью с пьяным не входило в ее список супружеских обязанностей, она все равно огорчилась, что он даже не попытался прикоснуться к ней.

Фиби решила, что безумие мужа понемногу передается ей самой.