Линда Миллер - Флибустьер

Фиби ощутила сладкую и томительную дрожь в своем теле, по ее жилам промчалось экстатическое предчувствие, гоня мурашки по коже и заставив ее соски стать такими же твердыми, как и пуговицы на корсаже ее бального платья. Она ничего не сказала и не могла бы сказать, даже если бы это было нужно, когда Дункан повел ее через порог террасы, в пустую комнату, где она столько ночей подряд попеременно проклинала и оплакивала его.

В комнате стоял сумрак; она видела профиль Дункана, наблюдая, как силуэт медленно превращается в человека, во плоти. Он был одет в платье фермера простую рубашку, темно-коричневые штаны из какой-то грубой ткани, потертые башмаки. Он был взъерошенным, грязным и слегка похудевшим, и Фиби была так рада видеть его, что отвела руку и изо всех сил влепила ему пощечину.

Дункан схватил ее руку, когда было уже поздно, лаская ее хрупкое запястье, где под прозрачной кожей пульсировала паутинка голубых вен, взбудораженная его возвращением. Его белые крепкие зубы ослепительно блестели во мраке комнаты, отделенной от внешнего мира, но наполненной отголосками разговоров и праздничной музыки, раздающихся в саду.

- Ты скучала без меня, - сказал Дункан.

Фиби ударила бы его еще раз, если бы он не держал ее за руку. Ее охватила страстная дрожь, когда он легким, как перышко, поцелуем прикоснулся губами к теплым пульсирующим жилкам на ее запястье.

- Черт тебя побери, Дункан, - вымолвила она, наконец, жалобным шепотом. - Где ты шлялся? И почему объявился именно сейчас? И как ты попал в эту комнату, хотя я лично запирала дверь?

- Сколько вопросов! - упрекнул он, лаская хрупкую руку, которую только что целовал, и по всему телу Фиби пробегала дрожь. - Но они могут немного подождать, мистрисс Рурк.

Фиби попыталась сдержать тихий жалобный стон, который зародился в ее груди, едва он поднял ее на руки, но было поздно. Она превратилась в сплошную сладкую боль, когда он положил ее на кровать. Дункан снял с нее левую туфлю и поцеловал подошву ее ноги, и Фиби почувствовала, что раскрывается перед ним Вселенной, требующей, чтобы ее заполнили.

Дункан возвышался над женой, чувствуя ее отклик на его ласки и наслаждаясь властью, которую имел над ней. Он зацепил указательным пальцем вырез ее платья и потянул на себя, освобождая из заключения ее нагие груди, полные, теплые, отягощенные желанием услаждать его. И он терзал ее соски краем большого пальца, готовя их к покорению.

Фиби выгнула спину и издала тихий, сдавленный крик. Она больше не могла ждать, она знала: если Дункан поднимет ее юбки, расстегнет свои бриджи и возьмет ее без промедления, то она достигнет вершины наслаждения при первом же прикосновении, но понимала, что он не станет утолять ее жажду так поспешно, и это наполняло ее сладким отчаянием.

Дункан усмехнулся, как будто угадал ее мысли и знал, что она проклинает его изо всех сил, одновременно отчаянно желая, чтобы он вошел в нее, и отстранился от кровати. Он пересек комнату, закрыл двери на террасу и задернул тяжелые шторы.

Теперь исчез даже слабый мерцающий свет звезд и китайских фонариков, и, прежде чем глаза Фиби привыкли к мраку, Дункан снова был рядом с ней. В полной темноте он перевернул ее на живот и расстегнул пуговицы на ее корсаже, затем снова уложил на спину, чтобы стянуть с нее платье. За платьем последовали корсаж, затем пышные кружевные нижние юбки и панталоны. Наконец он снял с нее чулки, с мучительной медлительностью спуская каждый из них все ниже и ниже по ее коленям, икрам, лодыжкам. Фиби, обнаженная, лежала в густом мраке, по-прежнему не видя Дункана, уязвимая перед умелыми движениями его рук.

Она прикусила губу, когда Дункан сел рядом с ней на пуховую перину, накрыл ладонями ее груди, играя с сосками, затем его руки скользнули к ее талии, бедрам, обхватили ягодицы и приподняли ее, трепещущую, с перины. С губ Фиби сорвались звуки его имени.

В ответ она услышала его глухой хриплый смех, окутавший ее, как дым из лампы джинна.

- Я тоже скучал по тебе, - сказал он.

Фиби была совершенно беспомощна, ее дрожащее тело превратилось в инструмент в руках виртуоза, но она чувствовала полную свободу, скрывающуюся за восхитительной беспомощностью. С этим человеком она могла дойти до крайних пределов наслаждения, зная, что с ней ничего не случится и что он нежно и медленно вернет ее назад, к самой себе, когда они насытятся наслаждением. «Пожалуйста» - было единственным словом, которое она могла вспомнить.