Луиза Вильморен - Жюльетта

Испугавшись, Рози вскочила, подобрала кое-как свое длинное платье и кинулась бежать к дому, а собака, еще молодая, игривая и непослушная, естественно, побежала за ней, лая и резвясь. Как бывает в кошмаре, чем быстрее Рози бежала, тем дальше ей казался дом. Чувствуя, как слабеют ее ноги, она уже считала себя погибшей, но собрала последние свои силы, и наконец, рука ее ухватилась за дверную ручку, но в это время собака догнала ее, слегка толкнула и теплым языком лизнула ей руку. Это было уже слишком. Рози вбежала, захлопнула за собой дверь и истошно закричала, призывая на помощь, словно собака все еще преследовала ее.

— Андре, Андре! — кричала она, пробегая гостиную, и скорее рухнула, чем села в большое кресло в прихожей.

Услышав крик, Ландрекур, не произнеся ни слова, покинул Жюльетту и поспешил к Рози.

— Что с вами, моя дорогая? Что с вами случилось? — спросил он.

Задыхаясь, держа одну руку у себя на сердце, другую у него на шее и не открывая глаз, она молчала. Он стал перед ней на колени и попытался понять, что же все-таки произошло.

— Что с вами, моя дорогая? Скажите же мне. Что с вами, что случилось?

— Ах! — вымолвила она наконец. — Мне казалось, что я погибаю. Меня преследовало чудовище, черное чудовище, огромная собака.

Ландрекур при этих словах, может быть, и для того, чтобы ее успокоить, разразился смехом.

— Это же Султан, одна из собак, которые живут на ферме. Он часто здесь бродит. Он еще молодой и игривый, но совсем не злой. Вас преследовал совсем не он, моя дорогая, а ваш страх.

Он забыл, что нужно всегда относиться снисходительно к тем доводам, которые находит для себя женщина, чтобы иметь право жаловаться, и что смеяться над этими доводами, как бы плохо они ни были обоснованы, значит протягивать ей зеркало, в котором она видит себя смешной. Так что его слова произвели на Рози тот эффект, который только и можно было ожидать: она вскочила, выпрямилась и, полная оскорбленного достоинства, ответила:

— Как? Это все, что вы нашли мне сказать? Прекрасно, мой дорогой, благодарю вас. Впредь, когда я буду испытывать потребность в сочувствии, обращаться я буду не к вам, а к кому-нибудь другому.

— О! — промолвил он умоляющим голосом. — Вы меня не поняли, Рози, я не хотел вас оскорбить. Моя любовь, я в отчаянии.

Он потянулся было к ней, но она оттолкнула его:

— Оставьте меня, отодвиньтесь немного, вы мне мешаете.

Он выпрямился. Рози встала и, приблизившись к нему, совершенно спокойно сказала:

— Я больше не дам вам повода ни смеяться надо мной, ни просить меня сложить мои чемоданы, так как меньше чем через час я буду готова отправиться в путь, причем отправиться в путь, чтобы покинуть этот дом навсегда, чтобы никогда, никогда сюда не возвращаться.

После чего она повернулась и быстрой походкой поднялась в свою комнату.

Ландрекур, опешив, продолжал стоять на месте, обвиняя себя в неловкости, вздыхая и пожимая плечами, как человек не то доведенный до отчаяния, не то собирающийся сделать над собой усилие. По своей природе он был склонен относиться к людям снисходительно, особенно когда что-то его ранило. «Женщины — это божья мигрень», — подумал он и ощутил боль одновременно и в голове и в сердце, воскресив кое-какие неприятные воспоминания. Минутой позже, неся чемоданы г-жи Фасибе, он тихо постучался в дверь ее комнаты:

— Вот ваши чемоданы, — произнес он, — я вам еще нужен?

Достаточно мрачным голосом она попросила его войти, он открыл дверь и посмотрел на Рози.

— Это все нервы, я не сдержалась, простите меня, — попросила она.

В отличие от тех людей, которые, желая испытать радость примирения, ищут любовных ссор, Ландрекур видел в них лишь доказательство отсутствия гармонии в отношениях, последствия которого, всегда очень грустные, приводят к разрыву или к смирению.

— Моя дорогая, — прошептал он ей на ухо, — давайте будем остерегаться ранить друг друга, — и он так сильно прижал ее к сердцу, что она забормотала:

— Я задохнусь, вы меня задушите.

— Извините, — промолвил он, — я так неловок. Мы только и делаем, что просим друг у друга прощения.

Тогда она сказала ему, что пойдет одеваться, и вышла в туалетную комнату.

— Никаких сборов, — торжественно объявила она. — Унесите эти несчастные чемоданы, я никогда отсюда не уеду. Скорее ванну, скорее платье, и мы отправляемся обедать, а потом гулять, и пусть наши головы будут заняты только мыслями о том, как извлечь из нашего отдыха максимум удовольствия.