Марк Криницкий - Маскарад чувства

Лида шла к Виноградову. Ей хотелось войти к нему в кабинет и, смеясь, крикнуть:

— Девице, тебе говорю, встань.

Отворила незнакомая женщина с желтыми бусами на голой шее и скуластым, здоровым лицом. Виноградов оказался дома.

— Он у себя? — спросила Лида, озираясь по сторонам.

Хотя смутно, но припоминала знакомую обстановку.

О, как она выросла с тех пор душою. Жизнь утратила для нее прежние светлые краски. Сделалось больно в груди.

Незаметно она вытерла слезы. Откуда-то доносились меланхолические звуки фисгармонии.

— Это Константин Иванович играют, — сказала женщина. — Я им сейчас доложу.

— Нет, нет, — запротестовала Лида. — Голубушка, не докладывайте. Он меня поднял, исцелил… Я хочу так к нему войти, сама.

Краснощекое, толстое лицо женщины осветилось улыбкой.

— Это вас, барышня, вывозили на каталке?

— Меня, меня… Как же мне пройти?

— Вот сюда…

Обе они вошли в докторский кабинет. Здесь она когда-то получила рецепт. Но это было так давно… в другом мире.

— Вот за этой дверкой… Тут он постоянно играет на музыке… не умею назвать… фиц… фиц…

Лида широко отворила дверь. Но Виноградов, который сидел за инструментом, спиною к ней, даже не пошевелился. Мощные, ревущие звуки здесь господствовали надо всем.

Мгновение она слушала, очарованная и оглушенная, потом сделала знак женщине, чтобы она ушла.

— Здравствуйте, доктор!

Он не отвечал, играя; потом лениво обернулся, продолжая работать одной рукой. В глазах его отразился испуг.

Он оборвал музыку и встал, широко разведя руками.

… Они говорили, как давнишние друзья. Он, по-прежнему, поместился у фисгармонии и иногда прерывал ее:

— Слушайте.

Нажимая почти сладострастно на клавиши, он останавливался на ней неподвижным, напряженным взглядом, допытываясь, понимает ли она.

— Да, так что же вас исцелило? Вы говорите: гнев, злоба. А не то же ли говорил и я вам?

И хотя Лида не помнила, чтобы он говорил ей что-нибудь подобное, она соглашалась с ним.

— Вот теперь вы понимаете, что такое жизнь. Жизнь есть одна мучительная, продолжительная болезнь. Существование — это отнюдь не есть покой, а только достижение, а всякое достижение есть ломка одного и построение нового. Надо иметь волю, чтобы строить жизнь свою и других. Впрочем, вы, женщины, счастливее: вашу жизнь строите не вы, а те мужчины, которым вы ее отдаете.

— А если они ее бессильны построить?

Он пожал плечами.

— Ищите таких, которые умеют строить жизнь. Предупреждаю: я не из таких.

Он весело захохотал.

— Я — музыкант. Я вполне удовлетворяюсь этою комнатою. Отсюда я вижу жизнь такою, какой она является в откровении музыки. О, это — страшное откровение! Слушайте, я сыграю вам Бетховена.

Он стал играть на память что-то бесконечно-мучительное. Лиде хотелось плакать.

— Можно умереть от музыки, — сказала она, когда он кончил.

Он сидел молча перед инструментом, потом повторил еще раз одно место.

— Это он навсегда прощается с нею… со своею мечтою… может быть, с любовью. У него был выход: музыка…

— А вы, доктор, любили? — спросила Лида.

— Любил ли я?

Он усмехнулся одною стороною лица.

— Да, любил…

Он отвечал машинально, потому что руки его продолжали блуждать по клавишам.

И вдруг на высоких нотах он заиграл что-то лазурно-ясное, трогательное и нежное.

Лида слушала его с тоской и страхом. Так можно любить только один раз.

— Да, я любил, — повторил он, но уже на этот раз сознательно. — Пойдемте, я вам покажу… потому, что я сочувствую вам… или почему-нибудь другому… Все равно…

Он провел ее обратно в кабинет, отворил дверцу тумбочки письменного стола и, покопавшись, вытащил что-то продолговатое и белое.

Лида всмотрелась и увидела игрушечный гробик, похожий на шкатулку. Он поставил его на письменный стол, отодвинув дрожащими пальцами в сторону бумаги, и продолжал:

— Вас это удивляет? Я — музыкант. Я нашел себе исцеление.

Он открыл крышку ужасной шкатулки, и Лида увидела в ее глубине, обитой красивым белым бархатом, пачки писем, перевязанные разноцветными ленточками, и несколько фотографий одной и той же дамы, в рамках и без рамок.

— Я нашел мужество похоронить, но сердце, лишенное музыки, должно весь этот груз вечно носить с собою. Но ведь вы же понимаете музыку?

Он ласково посмотрел на Лиду, потом закрыл гробик и спрятал его на старое место.

— Это — мой вам ответ. Наше сердце умеет любить только один раз. И благо тем, кто умел создать в его честь просторный и светлый храм. Люди этого не знают. Мы сами оскорбляем нашу любовь. Вы не ожидали от меня таких слов? Любовь — величайшее из богатств. Она ниспадает к нам откуда-то оттуда, но и так же быстро уходит туда… совсем. Вас не поражает, как это люди живут без любви? Она нежна и хрупка. Эта наша жизнь для нее слишком груба. Но кто любил, для того и это уже большое счастье… Слушайте, я сейчас сыграю вам «Воспоминание».