– Вот, вот, – не очень уверенно начал Одуванчик, но понял, что говорить ему нечего, и рассердился: – В чем же смысл, Олег?
– Смысл? – переспросил Шпаков. – Это предисловие. Притча о мечте. А идея Поздышева мне понравилась. Беда в том, что многие астрофизические задачи теоретически неразрешимы. Может помочь только наблюдение, эксперимент, а в данном случае даже наблюдение ничего не даст… Слишком рано построил скульптор свою модель.
Получил? Нужно учиться, Ряшенцев, делать то, что говорят преподаватели, а не гоняться за пустыми мечтами…
Шпаков ждал меня у выхода, пошел рядом.
– Вижу, вас увлекла идея, – сказал он.
Я пожал плечами. Увлекла – не увлекла, какая разница?
– Да… – неопределенно отозвался Шпаков. Посмотрел на меня искоса: мол, что с тобой говорить, если ты не в силах идти за собственной мечтой? И я не выдержал, рассказал. О трехлетнем безделье, о письме, о том, что появилось, наконец, желание работать, о своем бессилии. Что я могу сделать?
– Забыть, – быстро сказал Шпаков. – Вы по уши увязли в этой идее. Забудьте на время. Нужно освоить множество вещей: теоретическую астрофизику, о которой в университете не слышали, гидродинамику, которую вы сдали и, конечно, забыли. Нужно очень многое сделать, Сергей, прежде чем удастся правильно поставить задачу – ведь письмо певца всего лишь красивые слова, за ними нужно увидеть физику. Я убежден: когда вы овладеете аппаратом, то сами поймете, что задачу эту ставить не стоит, – есть вещи интереснее.
– Вы можете работать со мной?
– Я? – Шпаков поднял брови, должно быть, не ожидал этого вопроса. – Вряд ли. В звездных голосах я вам не помощник. Хотите заняться ударными волнами в межзвездной среде?
Почему бы не заняться? Это, вероятно, тоже интересно. Тоже. Постой-ка, ударные волны – это довольно близко к звуку. Можно поднабраться знаний, умения, а потом…
– Согласен, – сказал я.
Я встал рано и, однако, позднее Бугрова с Докшиным. Еще в городе я узнал, с кем мне предстоит жить и работать. Володя Бугров был, по описаниям, человеком бурным, увлекающимся. Он окончил астрономический факультет в Иркутске, а потом психологический в Москве. О Докшине говорили мало и преимущественно с приставкой «не». Олег объяснил мне, что Гена не умеет сердиться, не умеет готовить обеды и не умеет спорить с Бугровым. С Геной вы поладите, резюмировал Шпаков, это нетрудно.
На станции все казалось нетрудно, особенно при дневном свете. Бугров – большой и широкий в плечах, похожий на волжского богатыря – оказался яростным спорщиком. Он вовлек меня в спор в первое же утро.
– Что мне твои звездные голоса! – заявил Бугров. – Может, они и есть, ради бога! Но я их все равно не могу услышать. Что толку в расчетах? Статья в журнале – не больше. А убил ты на это год, да еще из университета тебя вышибли, прости за напоминание. Я не любитель теории. Она, как сказал один мой знакомый, уводит правду с пути ее. Хочу своими ушами слышать, понимаешь?
А я разве не хочу? Это было бы замечательно, это было бы то, о чем мечтал Поздышев, да и я сам в первые месяцы работы. Уравнения казались мне абракадаброй, и я дал самому себе слово разобраться в них за месяц. Я и раньше давал себе обещания (кто их не дает?), а выполнение откладывал до страшного суда. Но теперь во мне происходила какая-то перемена. Каждое утро, едва я просыпался, в мозгу возникала неясная мелодия. Я знал ее – эту звездную песню. Знал ее зовущие в бой слова: «Всем нам радость!» Эту песню – далекую песню Арктура – слышал Поздышев, эхо его мечты долетело до меня, и я чувствовал в себе заряд бодрости и желания работать.
Только раз – это было недели через две после разговора на кафедре – вернулась ненадолго пугающая пустота в мыслях, желание лечь и смотреть в потолок. На кафедру пришло второе письмо из Николаева. Адрес был написан незнакомым почерком малограмотного человека.
Мой ответ не застал Георгия Поздышева в живых. Инфаркт.
Я почувствовал себя виноватым. Не мог послать ответ раньше? А что бы изменилось? Он умер в молчании, потому что звезды уже не пели для него. Когда уходит мечта, она оставляет после себя пустоту…
Экзамены я завалил. Все до единого. Странно – в то время я не принял этого всерьез. Меня съели уравнения газодинамики. Я обещал разобраться в ударных волнах и разбирался весь январь. Когда подошел экзамен по квантам, я наскоро прочитал учебник и рассказал Вепрю странную сказочку о зарвавшемся электроне, вздумавшем подкопаться под силовой барьер. Вепрь с улыбкой заметил, что трудно ожидать знаний от студента, который не записывает лекции. Идите, Ряшенцев, придете в мае.
Читать дальше