- Рик! - воскликнул он, как только увидел его. - Послушай-ка что я записал!
- Я слушаю.
Звуки предсмертной песни полились из громкоговорителя.
- Звучит так, как будто один из них поднимался на необычную высоту. Я записывал их на нижнем уровне.
- Это атмосферные шумы, - сказал Рик. - Здесь ничего нет. Ты становишься психом со всего этого.
Он хотел бы немедленно прикусить себе язык, но не мог не высказать все, что он чувствовал.
- Мы никогда не записывали ничего атмосферного на этой частоте.
- Ты знаешь, что произошло с художником, который влюбился в свое творение? Он плохо кончил. То же можно сказать и об ученых.
- Ну послушай. Кто-то делал это. Затем все внезапно оборвалось, как будто...
- Это меняет дело. Но я не думаю, что что-нибудь могло бы прервать это в таком тумане.
- Когда-нибудь я смогу поговорить с ними, - настаивал Мортон.
Рик покачал головой, затем заставил себя продолжить разговор.
- Проиграй это еще раз, - предложил он.
Мортон нажал на кнопку и после нескольких мгновений тишины снова возникли жужжащие, мычащие, свистящие звуки.
- Я думал о том, о чем ты говорил раньше - о коммуникации...
- Да?
- Ты спросил, что мы могли бы сказать друг другу.
- Правильно. Если они есть.
Звуки стали еще выше. Рик начал испытывать неудобство.
Может ли это быть?..
- У них не было бы слов для обозначения конкретных вещей, которые наполняют нашу жизнь, - сказал Мортон, - ведь даже многие из наших абстракций, основаны на человеческой анатомии и физиологии. Наши стихи о горах и долинах, реке и поле, дне и ночи с солнцем и звездами не подошли бы.
Рик кивнул. Если они существуют, интересно, что у них есть такого, что бы хотелось бы иметь и нам?
- Вероятно, музыка и математика, наше наиболее абстрактные искусство и наука, могли бы быть точкой соприкосновения, - продолжал Мортон. Помимо этого, действительно можно было бы придумать какой-нибудь метаязык.
- Записи этих песен могли бы иметь коммерческую ценность, предположил Рик.
- А потом? - продолжал маленький человек. - Могли бы мы быть змеем в их Эдеме, искушая их тем, что они никогда не смогли бы испытать непосредственно, нанеся этим жизненную травму? И есть ли какой-нибудь другой путь? Что такое они могут чувствовать и знать, о чем мы даже не догадываемся?
- У меня есть несколько идей, как разобрать эти вещи математически, чтобы понять, действительно ли во всем этом есть логика, - внезапно сказал Рик. - Я думаю, что я вижу некоторые лингвистические формулы, которые можно применить.
- Лингвистика? Это же не твоя область.
- Я знаю, но мне нравится любая математическая теория, неважно, откуда она взята.
- Интересно. Что, если их математика столь сложна, что человеческий мозг просто не сможет понять ее?
- Я скоро сойду с ума от всего этого, - ответил Рик. - Это может пленить мою душу. - Затем он засмеялся. - Но здесь ничего нет, Морти. Мы совсем закрутились... Несмотря на это, у нас есть образчик. Теперь мы воспользуемся им.
Мортон усмехнулся.
- Есть. Я в этом уверен.
Этой ночью сон Рика прерывался со странной периодичностью.
Ритмы песни звучали в его голове. Ему снилось, что песня и язык были одним и тем же с таким математическим видением, которое недоступно двусторонне симметричному мозгу. Ему снилось, что он кончает свои дни в депрессии, глядя, как мощный компьютер решает задачу, а он даже не в силах оценить красоту решения.
Утром он все забыл. Он обнаружил формулы для Мортона и запрограммировал их для решения, мурлыкая неритмичный мотив, чего раньше с ним никогда не случалось.
Позднее он подошел к иллюминатору и долгое время смотрел на гигантский опоясанный мир. Через некоторое время это встревожило его, так как он не мог решить, смотрит ли он вверх или вниз.