В Бирюк - Венец [СИ]

Тема, конечно, интересная, но не самая актуальная в данный момент.

Ещё из не самых: на чьём именно гробе происходит процесс? Судя по сторонам света и традициям православного трупоположения… акт совершается на голове князя Ростислава. Что, конечно, отягощает. Отдаёт если не святотатством — не крадут же, но богохульством: князь — святой и благоверный. Но позже. Хотя, может, и на голове князя Изяслава. Этот — раскольник, на нём можно.

Значительно лучше видна пара персонажей с другой стороны святого места. Свечи на алтаре разгорелись, и я видел острое вслушивание архипастыря в происходящее у саркофагов. Уши у него не развернулись, естественно, на 180°, как бывало у моего кота при обсуждении его экстерьера подвыпившими гостями, но всё внимание — там, сзади.

Не я один наблюдал этот феномен «затылочного зрения». «Хрипатый», стоявший рядом с пастырем, держа меч на его плече, многообещающее хмыкнул, и, не смещая и на йоту своё оружие, неторопливо наступил сапогом на голые, торчащие из-под рясы пальцы ног архиерея, заставив того взвизгнуть и, ни на миллиметр не изменяя положение своей шеи в пространстве, отдёрнуть ноги, разводя их шире. Воин опустился за спиной епископа на колено, и, чуть опуская рукоять меча, заставляя клинком у шеи молящегося поднимать лицо всё выше, всунул другую руку под одеяние святителя.

Кирилл ойкнул, дёрнулся, но «хрипатый» прижался к его спине и принялся что-то умиротворяюще проповедовать на ухо лучшему проповеднику современности. Одновременно он давил тому на спину, чуть опуская при этом меч. Кирилл был вынужден опуститься на руки, потом на локотки. Низведя, таким образом, взгляд свой от истока расщелины, иллюстрирующей путь Крови Господней в теле Голгофы, к её устью. Однако, куда бы не смотрели глаза самого известного нынешнего «златоуста» «Святой Руси», всё внимание его было сосредоточено не на построении прочувственных «Слов» или формулировании очередной высокохудожественной притчи, но в месте пребывания шуйцы собеседника. Явно не веро-, но правоучителя.

В смысле: прав человека с мечом в отношении человека без оного.

Я не видел их лиц, не слышал слов, но судя по охам и ахам архипастыря, «хрипатый» был «ударником». В смысле: соц. труда, а не по тамбуринам, если вы так подумали. Процесс «дойки» светоча мудрости и столпа благочестия происходил интенсивно.

Забавно: лет пять назад, в ходе Бряхимовского похода, я неудачно похвалил норвежцев Сигурда, назвав их «драконами». Мне тогда объяснили второй смысл этого слова, сформировавшийся в их локальной общности. Там отношение к «драконам» было насмешливое, ласково-пренебрежительное: «мальчики для удовольствий», прислуга, исполняющая, в суровых походных условиях, «милые шалости» по ублажению «настоящих мужчин».

Здесь сходное действие имело противоположный социально-этологический смысл.

Насилие — не действие, а отношение к нему.

Принять стопарик с морозца — удовольствие. То же самое, но шестой раз подряд под скандирование толпы «Пей до дна! Пей до дна!» — групповое изнасилование.

Способность хомнутых сапиенсом выворачивать наизнанку свойственные им, как и прочим животным, паттерны поведения, для достижения уже не биологических, но общественных, социальных целей — удивительна. «Хрипатый» с мечом наглядно, даже — «нательно», демонстрировал архипастырю его несвободу, его подчинённость. Исполняя те же движения, которыми юные норвежские «драконы» старались заслужить благосклонность старших товарищей по гребле, удовлетворяя их «игривые» пожелания. «По согласию».

Здесь же воин заставлял епископа смиренно терпеть. Ощущать свою покорность, ничтожность, «подлежащность».

Унижая епископа, воин возвеличивал себя. В своём понимании себя и мира. Но и инок при этом возвеличивался. В своём мироощущении. Ибо просветлялся, освобождался от гордыни, ощущал тело свою бренное случайной игрушкой в руках мирянина и, через смирение, высокую духовность и тварности своей отрицание, приближался к свету Престола Господнего. «Юроды мы Христа ради».

Конечно, в мирное время с архиереями так не поступают. Что повышает привлекательность применяемой технологии и для воина, и для инока: редкость, экзотика, «запретный плод сладок». Попы вообще и епископы в особенности пользуются, как правило, авторитетом, уважением у русских людей. Попробовал бы кто-нибудь учудить подобное с Нифонтом Новгородским! — Так Нифонта и уморили голодом в Киевском Порубе. За непослушание. По другому, более академическому, поводу.