Иван Беляев - Галобионты

Дзержинец с подозрением смотрел на Степанова.

– Мне придется проверить правдивость ваших слов, – произнес он со зловещими нотками в голосе.

– Проверяйте, – профессор с безразличием пожал плечами, – если хотите, я могу предъявить вам трупы всех десяти галобионтов.

– Что-то подсказывает мне, что вы могли бы успеть спасти хотя бы несколько особей. Я предупредил вас в четырнадцать ноль пять по московскому времени, а взрыв прозвучал, по вашим словам, около одиннадцати ночи. У вас было по меньшей мере семь часов.

– Жаль, что вас не было здесь, когда все это происходило, – заметил оскорбленный Степанов, – вы убедились бы своими собственными глазами, что ничего нельзя было поделать.

– Хорошо, – Дзержинец устало махнул рукой – его силы не были неисчерпаемыми, – чем мы располагаем на данный момент?

– У нас осталось семь галобионтов: трое Нептунов, трое Наутилусов и один Геракл. Вот и все.

– Это не так уж и мало. Мы все восстановим, профессор. Только сначала разберемся с этими… – полковник не договорил, так как его обеспокоило выражение лица Степанова.

Профессор выглядел совершенно отстраненным от всего, что вокруг него творилось. Чувствовалось, что его мысли витают где-то очень далеко. Это раздражало Дзержинца и наводило его на подозрения. Однако он понимал, что сейчас не время доискиваться до истины – слишком многое предстояло сделать.

А Степанову и впрямь было, что скрывать. После того, как с нападающими покончили, он с Гераклом возвратился в главную лабораторию и увидел, что время для адвентации галобионтов безнадежно упущено. Структура детрита – конгломерата взвешенных в воде органоминеральных частиц и бактерий – оказалась нарушенной настолько, что все восемь особей, находившихся в гебуртационных камерах погибли. Уцелело только двое: женщина, которую Степанов как-то незаметно стал называть Любовью, и галобионт мужского пола – его гебуртационная камера располагалась рядом с той, что стояла на возвышении, и это спасло его от печальной участи остальных особей. Пока профессор занимался женщиной, Геракл руководил процессом адвентации соседствующего с ней галобионта.

Скорее всего, если бы не острое желание воочию взглянуть на созданную им женщину, Степанов обратил бы больше внимания на то, что происходило у Базы и потери стали бы меньше. Профессор распорядился отослать на встречу аквалангистам всех находившихся на Базе галобионтов, но запретил Гераклу участвовать в операции, поскольку ему необходим был помощник. Оставив своих бойцов без руководства, Степанов, в сущности, обрек их всех на верную гибель. И потому можно было считать удачей, что уцелело хотя бы несколько галобионтов.

К величайшей досаде Антона Николаевича ему не удалось подвергнуть уцелевших галобионтов установке психопрограммы. Степанов попросту не успел этого сделать. Для того, чтобы особь, выведенная из генезиса, прошла процесс установки психопрограммы, необходимо было по крайней мере три часа. Профессор не имел этих часов, так как знал, что каждую минуту на Базе может объявиться полковник. Удивительно еще, что Дзержинец не прибыл раньше. По счастью, у профессора оставалось время, чтобы спрятать Любовь и Алекса – так он назвал второго и последнего выжившего галобионта пятой серии. Степанов не мог допустить и мысли, что Дзержинец увидит его питомцев. В этом случае все его планы оказались бы невыполнимыми, поскольку полковник непременно задействовал бы Алекса для собственных целей. Собственно говоря, профессору было мало дела до этого галобионта. Алекс нужен был ему лишь для того, чтобы охранять Любовь. Первоначально Степанов связывал с этим галобионтом определенные замыслы, но в свете последних событий, когда всей его работе угражало вылететь в тартарары, профессор сосредоточил все свое внимание только на Любови. В ней одной теперь заключался смысл его существования. Он не мог допустить, чтобы с ней что-нибудь случилось. И тем более не мог представить себе, чтобы о ее существовании прознал Дзержинец. Степанов представлял себе, чем это может быть чревато. Если бы полковник узнал, что курируемый им профессор затеял собственную игру, этот «бунт на корабле» мог закончиться неминуемым уничтожением заартачившегося вдруг раба.

Никогда еще Степанов не испытывал такой яростной ненависти к Дзержинцу. Глядя на этого человека, с необычайным хладнокровием встретившего постигшую Базу катастрофу, профессор готов был наброситься на полковника с кулаками. И Степанов сделал бы это, будь он уверен в своих силах. От Дзержинца не укрылось нечто новое, появившееся в профессоре, в душе которого он читал, словно в открытой книге.