Андрей Валентинов - Тирмен

– …не главное! Бухгалтер, товарищ Кадыркулов, все равно что чекист. Только без «Маузера». А кое-где – и с «Маузером».

Петр сумел выговорить эту железную формулу без ухмылки. Как и выслушать ее тремя месяцами раньше, в Оше. Именно так начинающего бухгалтера наставляли перед поездкой в неспокойный Алай.

Оставалось ждать реакции. Она воспоследовала немедля. Секретарь райкома скосил на гостя хитрый глаз, одобрительно цокнул языком:

– Ой, молодца!

Встал, погладил себя по внушительному «соцнакоплению», вновь цокнул:

– Молодца, товарищ Кондратьев! Врага народа Езерского критикуешь, дебет-кредит знаешь, политику партии понимаешь правильно. Якши, хоп якши! Совсем молодца!

Улыбнулся, сверкнув здоровыми зубами. Чистый тигр из Харьковского зоопарка.

– Поэтому будет тебе, товарищ Кондратьев, партийное поручение. Важное. Секретное. Выполнишь – спасибо скажу. От всего района спасибо. Рахмат! А «спасибо» большим будет, настоящим. Не станем мы тебя спрашивать, почему ты, умный да ученый, к нам приехал. Без командировки, без распределения. И кто диплом тебе дал, тоже не спросим. Хорошее «спасибо» будет. Понял, да?

Понял, конечно. Хотя и не все. Умел, умел валять дурака товарищ Кадыркулов. Если по-военному – бутафорить, разыгрывать бая из темной глубинки перед наивным гостем. Разве что с «ой, молодца!» перестарался.

Не стал Петр напоминать, что беспартийный.

– Если я под подозрением, отчего тогда поручение – мне? Да еще секретное? Шамбалу без Кондратьева найти не можете?

Кивнул товарищ Кадыркулов, вопрос одобряя, животик огладил. Встал. К стене шагнул, на которой динамик, обтянутый синей тканью, красовался. Радио – путь к социализму! Повернул рычажок – и грянуло:

Секретарь к гостю повернулся:

– Язык какой, скажи?

Петр честно вслушался. В колонии и в институте по английскому-немецкому первым считался. Французский тоже не забывал, еще вместе с мамой учили. Ну и по жизни разного наслушался.

– Кажется, таджикский, товарищ Кадыркулов.

– Ой, молодца!

Выключив радио, товарищ секретарь вновь оскалился тигром.

– Таджикский, верно. А какой? Северный, южный? В Кулябе одно, в Каратегине – другое. Не понял, товарищ Кондратьев? Русский ты, урус, значит, не сбежишь. Режут урусов, всех режут. Белых, красных – всем чик-башка. Вернешься, товарищ Кондратьев, никуда не денешься. И поручение выполнишь. Прикажет партия – Шамбалу-мамбалу, и ту найдешь. Хоть на Памире, хоть на базаре в Самарканде. Понял, да?

Дернул губами Петр Кондратьев. Усмешкой оскалу ответил.

– «Lee-Enfield» дадите?

– …Даня, что с тобой? Почему ты в моих очках?!

Мама встретила его в прихожей. При виде сына в очках у нее медленно опустились руки. Из чашки, которую она держала, выплеснулись на пол остатки чая, но мама этого не заметила. Ударь сейчас молния с потолка, она бы и молнии не заметила.

Изворачиваться и врать не имело смысла.

– Ты понимаешь, мам… С утра зрение глючит. Проснулся – стрелок на будильнике не вижу. Ну, я…

Они долго сидели на кухне. Пили чай. Вернее, пил Данька – мама к своей чашке больше не притронулась – и рассказывал. Как проснулся утром, как запаниковал, нашел мамины старые очки, решил идти на медкомиссию; что сказал ему доктор… Он выложил на стол визитку. «Свитенко Николай Павлович, офтальмолог, кандидат медицинских наук», – вслух прочитала мама. Пытаясь успокоить ее, Данька обнаружил, что и сам заметно успокоился. В конце концов, доктор сказал, что существуют методы лечения. Значит, надежда есть. А то, что окулист заранее ничего не обещал, – это правильно. Честный человек.

К чему зря обнадеживать?

– Тут адрес есть. И часы приема. Когда он велел прийти?

– Послезавтра.

Мама, кажется, тоже справилась с первым потрясением и говорила по-деловому, без лишних эмоций. Есть проблема, ее надо решать.

– Могу с тобой вместе пойти. Если хочешь.

– Мам, я что, маленький?

– Большой, большой. Пойдешь сам. А я позвоню тете Вале, узнаю, кто еще из врачей…

В прихожей, словно отвечая маме, зазвонил телефон. Данька хотел пойти взять трубку, но, пока он выбирался из-за стола, мать его опередила.

– Алло… Петр Леонидович? Здравствуйте!

Еще в самом начале, когда Данька сообщил дома, что устраивается в тир на полставки, мама отправилась знакомиться с Данькиным «работодателем». Она так и сказала: «работодателем». После разговора с дядей Петей она стала звать тирщика Петром Леонидовичем или, если думала, что сын не слышит, «шефом моего Дани». И отзывалась о старике исключительно положительно: тирщик сумел обаять маму с первой минуты знакомства. Позже она заходила в тир редко, для проформы (естественно, не на «минус первый»!), и однажды Данька уговорил ее пострелять из «воздушки». С пятого раза мама, под чутким руководством двух инструкторов, старого и малого, все-таки попала в «Карлсона».