Теодор Старджон - Гибельдозер (Killdozer)

Чаб принес трубку, они намотали ее на конец четырехфутового гаечного ключа и принялись давить так, что пот с них лился градом. Время от времени Том заглядывал в клиренс бульдозера и что-то там проверял, он сказал, что все в порядке, они выпрямились и какое-то время стояли там, на солнцепеке, восстанавливая дыхание.

— Том, — выдохнул Чаб, — ты убил этого пуэрториканца?

Том повернулся так, как будто к его шее прижали зажженную сигарету.

— Видишь ли, — пояснил Чаб, — если ты убил, тебе нельзя руководить работами.

— Это плохая тема для шуток, — отрезал Том.

— Я не шучу. Так это твоя работа?

— Нет! — Том опустился на бочонок, вытирая лицо платком. — Кто вбил тебе это в голову?

— Я просто хотел знать. Часть ребят здорово этим обеспокоена.

Том сузил глаза.

— Часть ребята, да? Кажется, я понял. Послушай меня, Чаб. Риверу убила вот эта штука. — Он показал через плечо на Семерку, которая стояла рядом, уже почти готовая, оставалось только восстановить покалеченный режущий край лезвия. — Если ты хочешь сказать, что это я посадил мальчика на машину, перед тем, как его сбросило, я отвечу — да. В этом смысле я действительно убил его, и не думай, что я этого не понимаю. Было у меня предчувствие, что что-то не в порядке, но я не мог сообразить — что именно и уж во всяком случае не предвидел, что кто-нибудь от этого пострадает.

— Ну так что же произошло?

— А я все еще не знаю, — Том встал. — Я устал продираться через эти заросли, устал биться головой о стенку и мне плевать, что думают остальные. Что-то не в порядке с Семеркой, нечто, чего в нее не встраивали. Это самый лучший бульдозер, какой только есть, но то, что произошло на площадке, как-то изменило его. А теперь — вперед — думай, что хочешь, сочини ребятам любую историю по своему вкусу, только не забудь передать им, что на этой машине работаю только я. Ты понял? Только я.

— Том…

И тут у Тома лопнуло терпение.

— Это все, что я собираюсь сказать по этому поводу! Если кто-нибудь еще пострадает, пусть это буду я. Ты понял? Чего вам еще надо?

Он ушел, все еще кипя. Чаб растерянно смотрел ему вслед, потом вынул изо рта сигарету и тут только понял, что перекусил ее пополам — вторая половина была во рту. Он сплюнул и покачал головой.

— Ну как она, Пиби?

Пиблз поднял глаза от сварочного агрегата.

— Привет, Чаб. Через двадцать минут будет готова. — Он прикинул расстояние между сварочной машиной и большим бульдозером. — Мне нужно было взять сорокафутовый кабель, — сказал он, глядя на хвосты проводов свисающие со специальных крюков на задней стороне сварщика. — Неохота подгонять сюда еще одну машину, чтобы двигать сварщика, и еще больше неохота трогать с места Семерку. — Он отсоединил верхний кабель и отшвырнул его, и пошел к бульдозеру, наматывая на руку нижний кабель. Он уже выбрал и ухватился за нижний зажим — стоя в восьми футах от машины. Левой рукой он натянул кабель, а правой зацепился за верхний край лезвия, собираясь прикрепить зажим.

Чаб наблюдал за ним, пожевывая свою сигару и почти неосознанно щелкая чем-то на пульте дугового сварщика. Он нажал на кнопку включения, и шестицилиндровый мотор ответил мягким урчанием. Он лениво подвигал рычажки выбора способа сварки, потом задел переключатель дугового генератора…

Тонкий, сияющий, бело-голубой луч энергии сорвался с лежавшей на земле головки аппарата и мгновенно пятьдесят футов, отделявших сварщика от Пиблза, который только коснулся лезвия бульдозера. На мгновение и плечи механика окружил фиолетовый нимб, потом Пиблз согнулся и упал. Щелкнул рычаг, прерывающий работу сварщика, но поздно. Без звука, на неработающем моторе Семерка откатилась назад и остановилась, ударившись о стоящий рядом каток.

Чаб потерял сигару, но не замечал этого, он стоял, вцепившись зубами в собственный правый кулак — прокусил руку чуть не до кости. Его глаза вылезли из орбит, он дрожал, был вне себя от страха. Потому что старик Пиблз был мертв. Сгорел.

Они похоронили его рядом с Риверой. После похорон не было особых разговоров — старик был куда ближе всем им, чем они думали раньше, Харрис впервые в своей развеселой беспечной жизни был строг и серьезен, а походка Келли, казалось, потеряла часть своей легкости. Час за часом Деннис пытался заговорить, останавливался, закусывал губу — пока она не распухла и не начала кровоточить. Это не задело только Эла Новелза, ну да чего, собственно ждать, от человека, у которого мозгов меньше, чем у цыпленка. Чаб Хортон провел несколько неприятных часов, но, пожалуй, раньше всех стал самим собой. А в Томе Джегере бурлила черная, яростная ненависть к тому непонятному, неощутимому, что поразило его лагерь.