Эдвард Лернер - «Если», 2002 № 01

Он старается не показать своего удивления — атака с этой стороны оказалась для него неожиданной:

— Если Мост перестанет действовать, я останусь здесь, по крайней мере на некоторое время. У меня еще много дел в архиве. Но если бы его не было… Здесь не было бы и меня.

— И где бы вы находились? Кем бы стали?

Она его удивляет — такие прямые вопросы личного характера!

— Я жил бы в Нью-Бедфорде на востоке Конфедерации северян и занимался бы продажей яхт, как и мой отец.

Теперь, похоже, пришла ее очередь удивляться:

— Здесь? На этой Земле? Так вы… вы не Путешественник?

Неужели она не знала этого? Быстро прокрутив в памяти их беседы, Эгон соображает: действительно, он ни разу не говорил, что никогда не Путешествовал.

Нужно ли ей, чтобы он был Путешественником? Он внимательно следит за ней, произнося фразу:

— Нет, я отказался от Путешествия, когда был еще стажером.

Она потрясена, разочарована или удовлетворена? Когда она снова поднимает глаза, ее лицо не выражает ничего, кроме внимания:

— Почему?

Этот вопрос немного раздражает Эгона. Он был задан так, словно она имеет право на ответ. Потом он признает, заставляя себя отнестись к ситуации с иронией, что оказался в ловушке своей собственной стратегии: он говорил ей о себе, чтобы вызвать ее на ответную откровенность, в то время как она ничего не требовала от него. А теперь она просит его продолжать рассказ. Должен ли он рассказать о Талите? Но разве можно не рассказать ей о Талите?

Что ж, он расскажет, но не станет упоминать ее имени. Меланэ и так трудно, ей ни к чему этот дополнительный груз.

— Потому что я жду другого Путешественника. Точнее, Путешественницу. Если бы я отправился в путь, то потерял бы всякую надежду когда-либо увидеть ее.

Лицо Меланэ превращается в обычную, лишенную выражения маску. Может быть, она ревнует? С раздражением, иронией и покорностью Эгон признает вероятность такого предположения — это банально, но неизбежно. Одновременно с сочувствием приходит тревога. Придется избавиться от нее, отучить ее от себя. Он привык к подобным ситуациям, случавшимся не однажды.

— Но вы ведь собирались в дорогу. Вы даже подверглись операциям, — говорит Меланэ.

— И я прошел все этапы тренировки. Но когда я оказался в капсуле… — Стоит ли говорить ей, что он в конце концов нажал кнопку, и машина усыпила его, простерилизовала, заморозила… И что после всего этого он пришел в себя в том же месте, в той же капсуле? Нет. Он решает сказать: «Я понял, что в действительности не хотел отправляться в Путешествие», — задавая себе вопрос, насколько точно эти слова отражают то, что ему довелось пережить. Открыв капсулу, он увидел Тенадена, и они выяснили с помощью контрольных приборов, что Эгон ни на секунду не покидал капсулу.

Прежде всего он подумал, что Мост не сработал. Это обычная реакция стажеров, несмотря на постоянные напоминания наставников. Ему потребовалось время, чтобы свыкнуться с забытой истиной: Путешественника отправляет в дорогу не Мост, а его собственное сознание. Мост ничего не может, ничего не решает. Эгон сам удержал себя в капсуле, отказался от Путешествия.

Да, ему потребовалось немало времени, чтобы понять эту истину и принять ее.

Нет, вот что он скажет: «Я понял, что в действительности не хотел отправляться в Путешествие». Это будет то, что нужно.

Она внимательно смотрит на него и негромко произносит:

— Но почему перед этим вы хотели отправиться в Путешествие? Как отделить воспоминание от того, как он сам себе объяснял случившееся? К тому же он должен думать о том, что Меланэ услышит — что она хочет услышать.

— Я не хотел расставаться с моей… Путешественницей. До самого последнего момента я был уверен: она не решится уйти, она не сможет бросить меня. — Он сдерживает ироничную усмешку, которую Меланэ вряд ли способна понять, и продолжает: — Я начал тренироваться, чтобы произвести на нее впечатление. Мне сейчас кажется, что это был своего рода шантаж. Я хотел сказать ей: видишь, если ты уйдешь, то я тоже уйду, и ты никогда, никогда не сможешь встретиться со мной! Но она все-таки ушла. Хотя и пообещала вернуться. Она знала: я не уйду, что бы я ни говорил. Я продолжал тренировки — из чистого упрямства, как мне теперь кажется. А также из боязни, что мне придется ждать неизвестно сколько лет без малейшей надежды на ее возвращение… И еще от стыда, потому что в действительности мне совсем не хотелось уходить. То, что она была настоящей Путешественницей, вызывало у меня восхищение. Если бы я тоже ушел, то во время странствия смог бы поддерживать с ней своего рода призрачный контакт… Конечно, все это так противоречиво…