Николай Симонов - Миллениум

Неожиданно смысл слов диктора дошел до него: "Четырнадцатое мая, понедельник!" Это означало, что все события вчерашнего дня, которые он собрал в своей памяти, — не более, чем сон. Он, естественно, разволновался, порывисто вскочил с постели и быстро оделся в темно-бардовый махровый халат, валявшийся в ногах. Взвившаяся пола халата зацепилась за спинку венского стула, приставленного к дивану. Стул грохнулся, и вместе с ним на пол упало то, что на нем стояло: похмельная бутылка "Советского" полусладкого и хрустальный фужер. Фужер разбился, издав печальный звон, а тяжелая бутылка из толстого стекла покатилась под диван.

— Кукабарра! — выругался Павлов. Затем, обувшись в резиновые шлепанцы, он подошел к окну и рывком отдернул плотную штору. По запотевшим стеклам, обгоняя друг друга, бежали струйки дождя. Зачем он вспомнил про кукабарру — тропическую птицу, заливающуюся с восходом и закатом солнца демоническим хохотом — совершенно непонятно. Слово словно само собой сорвалось у него с языка.

Открыв створки окна, Павлов с высоты пятого этажа заглянул во двор, но ничего интересного не заметил. Кучи мусора, беспорядочно сваленного прямо под окнами дома, не убыли, и это означало, что дворники и мусорщики продолжают забастовку. Небо было пасмурное и серое, и вот только что пошел мелкий теплый дождь. Глубоко вдохнув свежий, пахнущий цветением воздух, Павлов задумался.

В 1990-ом году весна выдалась ранней. В конце марта в Москве было тепло, как в начале мая, а в мае погода приобрела вполне летние черты. И это было очень символично. Казалось, что сама природа приветствует начало новой эры в истории великой страны. Сотни тысяч молодых надежд жадно трепетали в предчувствии перемен к новому, лучшему, чистому. Верилось, что наконец-то сбудутся мечты интеллигентов шестидесятников о построении в СССР "гуманного социализма", "социализма с человеческим лицом", то есть общества с образцовой, как у японцев, культурой производства и американским товарным изобилием. Эйфория праздника обновления захлестнула и подхватила бурлящим потоком всеобщей радости. Опьянение свободой было у всех нормальных людей.

Павлов нашел под столом швабру, совок, мусорное ведро с крышкой, и осторожно собрал осколки разбитого хрустального фужера — последнего из трех, которые еще две недели назад красовались в серванте хозяина комнаты. Два фужера вместе с китайским фарфоровым чайным сервизом разбились при невыясненных обстоятельствах. Он точно помнил, что в ночь с десятого на одиннадцатое мая, когда он ложился спать, посуда стояла на столе, а, когда он проснулся, то обнаружил ее осколки под столом вместе со скатертью. Фужеры, сервиз, как, впрочем, почти все, чем он в своем временном жилье пользовался, включая махровый халат темно-бардового цвета, принадлежали хозяину комнаты Леониду Чупееву, перед которым ему скоро предстояло держать ответ.

Выбросив осколки разбитого фужера в мусорное ведро, Павлов с помощью швабры попытался выкатить из-под дивана бутылку шампанского. Бутылка была почата и закупорена пластмассовой пробкой. Как только он дотронулся до бутылки шваброй, раздался громкий хлопок. Затем послышалось зловещее шипение, и из-под дивана хлынула пена. В результате непроизвольного выстрела пробки от содержимого бутылки "Советского" полусладкого Павлову, как и аббату Периньону, впервые отведавшего восхитительный напиток с волшебными пузырями, досталась только пара глотков.

Когда он выкатывал бутылку шампанского, ему показалось, что она ударилась о какой-то предмет, очевидно, также сделанный из стекла. Он решил проверить свою догадку, и снова пошарил шваброй под диваном, из-под которого выкатилась четушка "Столичной", запечатанная алюминиевой крышкой. Четушка была покрыта пылью и паутиной. Из этого следовало, что она попала под диван давно, возможно, еще в десятую пятилетку, но точно не в первую и не в последнюю.

По радио начали передавать "Утреннюю гимнастику", и это напомнило ему о том, что он не у себя дома и не в гостиничном номере, а в коммунальной квартире, жильцы которой руководствуются по утрам жестким графиком посещения мест общего пользования. Ему, как правопреемнику хозяина комнаты N4, отводилось время с 6.30 до 7.00 часов, но некоторые жильцы коммуналки, считая его временным обитателем, его законные физиологические интересы, зачастую, игнорировали. Особенно его донимали жилички из комнаты N3 — две бывшие студентки Государственного института кинематографии, которые норовили занять ванную комнату в отведенное ему время, и на его справедливые замечания возражали, что, дескать, ему следует проживать по месту прописки, а не шляться по чужим углам.