Станислав Лем - Кибериада

– железные? Для чего у меня пять глаз? Ответь же, уважаемый, если правда ты меня из небытия извлек.

– Три ноги – потому что на двух ты не устоял бы, а четыре – лишняя трата материала, – объяснил Трурль. – Пять глаз – потому что столько было линз под рукой, а что до заклепок – то сталь у меня кончилась, когда корпус тебе делал.

– Тоже мне, – насмешливо фыркнул Собысчас. – Ты хочешь сказать что все это – простая игра случая, чистое стечение обстоятельств, следствие обыкновенного безразличия? И в эту ерунду я должен поверить?

– Я лучше знаю, как все было, раз я тебя создал! – ответил Трурль, слегка рассерженный такой самоуверенностью.

– Лично я вижу две возможности, – быстро ответил Собысчас. – Первая – что ты нахально врешь. Этот вариант пока отложим как недоказанный. Другая

– что, со своей точки зрения, ты говоришь правду, из чего ничего еще не следует, так как правда это – лишь для твоего малого знания, а на самом деле – ложь.

– Как это понять?

– А так, что то, что тебе кажется простым стечением обстоятельств, на самом деле таковым быть не может. Нехватку стальных заклепок ты принял за случайность, но откуда тебе известно, что это не проявление вы сш ей н ео бх од им ос ти ? Наличие медных заклепок показалось тебе только удобством, но и тут было вмешательство пр ед оп ре де ле нн ой г ар мо ни и. Аналогично, по числу моих ног и глаз можно понять та йн у в ыс ше го по ря дк а, и зв еч но е з на че ни е этих количеств, отношений и пропорций. Ведь и три, и пять – простые числа, а, заметь, они могли бы делиться друг на друга. Три раза по пять – это пятнадцать, то есть единица и пятерка, складываем – получаем шесть, а шесть, деленное на три, дает два, то есть количество моих цветов, так как я с одной стороны медный, а с другой – железный Собысчас. Могло бы такое точное соотношение возникнуть случайно? Смешно об этом и думать! Я – существо, выходящее за пределы твоего, примитивный слесарь, умственного горизонта! Если вообще есть хоть немного истины в том, что ты меня сделал (во что, впрочем, трудно поверить), то при этом ты был просто инструментом вы сш их си л, а я – их конечной целью! Ты – случайная капля дождя, а я – пышный цветок, восхваляющий сущее, ты – трухлявая заборная доска, просто отбрасывающая тень, а я – солнечный луч, повелевающий ей отделять мрак от света, ты – слепой инструмент, движимый из ве чн ой р ук ой , которая пробудила меня к жизни! И напрасно стараешься ты принизить мою сущность, заявляя, что моя пятиглазость, троеногость и двуцветность есть следствие лишь экономических и материальных причин. Я вижу в этих цифрах отражение высших связей с им ме тр ии су ще го , значения которой еще как следует не понимаю, но обязательно пойму, поразмышляв над этим хорошенько, а что до тебя, то на разговоры с тобой не хочу и времени тратить.

Разгневанный этой речью, затащил Трурль брыкающегося Собысчаса снова в погреб, хоть и вопил тот громким голосом о праве на самоопределение, независимости свободного индивидуума и личной неприкосновенности, отключил ему усилитель интеллекта и поскорее вернулся домой, поглядывая, не подсматривал ли кто за его экспериментом. Однако учиненное над Собысчасом насилие наполнило его стыдом и, садясь за раскрытые книги, чувствовал он себя преступником. – На всем это лежит какое-то заклятие: хочешь сотворить одно только до бр о и вс ео бщ ее с ча ст ье , а потом, или даже сразу же, вынужден подлости делать и угрызениями совести мучиться. Черт бы побрал Собысчаса и его пр ед оп ре де ле нн ую г ар мо ни ю! Нужно мне взяться за дело иначе.

До этого делал он модели одну за другой, поэтому каждый раз не хватало ему ни материалов, ни времени. Теперь он решил проводить по тысяче экспериментов одновременно, в масштабе 1: 1. 000. 000. Под электронным микроскопом соединял он поштучно атомы так, что возникали из них существа не крупнее микробов, под названием ангстремцы. Четверть миллиона таких особей составляли культуру, которая помещалась кончиком капиллярной пипетки на предметное стекло. Каждый такой микроцивилизационный препарат невооруженному взгляду казался темно-коричневым пятнышком, а то, что в нем творилось, можно было разобрать лишь при наисильнейшем увеличении.