Дэрил Грегори - Пандемоний

В коридоре женщины умолкли, а в следующее мгновение дверь в комнату О'Коннел открылась и снова закрылась.

Я сел на кровать, и матрас тотчас просел под моим весом. Существо в моей голове слегка пошевелилось. Весь день оно не давало о себе знать, как будто долгая поездка на автомобиле укачала его, и я, пока оно вновь не напомнило о себе, на время забыл о его существовании. Потому что, я убежден, стоит подумать про демона, и он тут как тут.

Вместо этого я принялся рассматривать темно-розовые обои на стенах. Впечатление такое, будто их не меняли с сороковых годов. Напротив меня виднелось огромное пятно в форме сердца, правда, не такого, как на открытках-валентинках. У этого сердца вверху имелся отросток, подозрительно напоминающий аорту.

Кто-то постучал в дверь — но не в ту, что выходила в коридор. Я выбрался из кровати и осторожно подкрался к тонкой двери, которую первоначально принял за стенной шкаф. За ней стояла Мариэтта О'Коннел. В руках она держала сложенное белое полотенце и губку.

— Я уже начал задаваться вопросом, где здесь полотенца, — пошутил я.

Позади Мариэтты находилась ванная комната, облицованная на манер шахматной доски черно-белой плиткой. В ней была еще одна дверь, которая открывалась в комнату О'Коннел. Кстати, ее апартаменты были просторнее моих.

— Надеюсь, ты не будешь завтра петь в душе? — спросил я.

— Разумеется, нет, — ответила она довольно резко.

Господи, какие мы, однако, обидчивые.

— У тебя красивый голос, — похвалил я, но она только кашлянула — мол, сейчас не об этом. — Нет, серьезно, — не унимался я. — Тебе следовало стать певицей.

— А ты мог бы ремонтировать велосипеды.

Мариэтта вручила мне полотенце и губку, и пока я отошел, чтобы положить их на стол, она стояла в дверном проеме и рассматривала комнату. Нет, ее апартаменты явно больше моих.

— Значит, Шован.

— Не совсем.

Мариэтта произнесла свое имя так, как его произносят ирландцы. Я поморщился, мол, не вижу разницы, и тогда она произнесла его по буквам.

— Понятно, — ответил я. — Я не раз натыкался на него в журналах, но никогда не знал толком, как оно произносится.

Она оставила мое признание без комментариев.

— Еще есть вопросы?

— Нет, то есть да. Латинское изречение рядом с входной дверью.

— Vocatus atque non vocatus deus aderit? — уточнила О'Коннел. — Доктор Юнг написал его над дверью своего дома. «Господь будет там, звали вы его или нет».

— Я тоже так подумал.

— Отлично, мистер Пирс, — произнесла Мариэтта и направилась к двери в ванную комнату. — И прошу вас, не проспите. Вальдхаймы привыкли вставать рано. И чем раньше мы с вами начнем, тем лучше. — Она кивком указала на кровать. — Вас привязать по рукам или ногам, или одну руку оставить на случай, если ей захочется подрочить?

Я хохотнул, чувствуя, что заливаюсь краской.

— Что-что?

— Со связанными руками это сделать непросто, — добавила она невозмутимым тоном, словно врач. — Кроме того, это поможет уснуть.

Мышцы вокруг моей мошонки напряглись как басовые струны.

— Благодарю, — ответил я, — я как-нибудь сам.

— Как хотите. Увидимся утром.

Она повернулась и, закрыв за собой дверь, исчезла в ванной комнате. А спустя мгновение я услышал, как закрылась дверь в ее комнату.

Я опустился на кровать. Та просела под моим весом, и я откинулся на спину. Шован. Я лежал и таращился в потолок. Мой член был размером с монумент Джорджу Вашингтону.

Звук был слабый, сродни писку, ритмичный, словно кто-то нажимал на ржавую рукоятку водоразборной колонки. Сначала еле слышный, он постепенно становился все громче и громче.

Я присел на продавленной кровати. Поскольку окон в комнате не было, то угадать время было довольно сложно. Правда, ощущение было такое, будто с того момента, как я продел цепи сквозь железную раму кровати и лег в надежде, что меня вот-вот сморит сон, прошло несколько часов.

Что греха таить, я воспользовался советом О'Коннел. Не помогло.

Звук сделался громче, а потом и вообще пролетел мимо моей двери куда-то дальше по коридору.

Я осторожно выбрался из постели и прижал ухо к двери. Мне показалось, будто я услышал его вновь, на этот раз он был едва различим. За ним последовал скрип открываемой двери. С полминуты было тихо.

Я вернулся, нащупал в темноте джинсы, футболку, натянул их на себя и подошел к двери. Ничего. Я осторожно повернул ручку и слегка приоткрыл дверь.

В коридоре было светлее, чем у меня в комнате — свет просачивался откуда-то из-за поворота, где располагалась балконная дверь. Слева коридор был темным. Он тянулся еще футов двадцать и дальше упирался в огромную дверь. Я направился к свету, в том самом направлении, откуда донесся услышанный мною звук. Я нажал ручку двери, что вела в комнату О'Коннел, затем толкнул две другие двери, стараясь неслышно ступать босыми ногами по толстым турецким коврам. Я ощущал себя подростком, который, крадучись, пытается пройти мимо родительской спальни.