Дэвид Вебер - Война Хонор

– Да, совершенно верно, – милостиво приняла поправку Принс – Вас бы не затруднило чуть подробнее объяснить нашим зрителям, что вы имели в виду?

– Разумеется, Минерва. – Хонор смотрела прямо в камеру, ни на миг не забывая о прямой трансляции, и улыбаясь с непосредственностью, которую все-таки научилась имитировать, – И граф, и я поддерживаем центристскую партию, а лорд Александер со времени смерти герцога Кромарти является руководителем этой партии. Если вспомнить, что центристы располагают большинством в Палате Общин и превосходством над правительственными партиями в Палате Лордов, мы трое неизбежно должны были стать близкими политическими союзниками. В сущности, наш союз служит поводом для непрерывных ораторских выступлений и дебатов в Палате Лордов вот уже почти три стандартных года… как и наше сопротивление политике правительства Высокого Хребта.

– Но основная суть ведущейся ныне полемики, ваша светлость, – вступил Дюкейн, – заключается в том, что ваши отношения с графом Белой Гавани заходят намного дальше чисто политического союза.

– Так оно и есть, – спокойно согласилась Хонор. – Мы с графом Белой Гавани знакомы более пятнадцати стандартных лет, со времени битвы при Ельцине. Я всегда испытывала высочайшее уважение к его профессиональным качествам. Как и любой, полагаю, кого не ослепляет мелочная ревность и личное озлобление.

Это был не слишком завуалированный выпад в сторону сэра Эдварда Яначека. Глаза Дюкейна весело сверкнули, и она продолжила в том же спокойном тоне:

– Рада заметить, что после нашей первой встречи у звезды Ельцина, и особенно в течение трех-четырех лет перед тем, как Народный Флот захватил меня в плен, профессиональное уважение превратилось в личную дружбу. После моего возвращения с Аида наша дружба углублялась по мере того, как мы все теснее работали над совместными политическими проектами в Палате Лордов. Я отношусь к нему не только как к коллеге, но как к близкому другу, и ни один из нас никогда не пытался этого отрицать. Не собираемся мы делать этого и в дальнейшем.

– Понимаю.

Дюкейн взглянул на Принс, передавая ей слово, камеры переключились на нее, и Минерва закивала, показывая, что прекрасно понимает позицию Хонор.

– В своем заявлении вы также отрицаете, что отношения между вами были ближе, чем у друзей и коллег, ваша милость. Вы бы не могли прокомментировать этот момент?

– Здесь нечего комментировать, Минерва, – пожала плечами Хонор. – Вся эта шумиха сводится лишь к повторению и бесконечному разбору необоснованных утверждений, полученных из абсолютно ненадежного источника. Скажу просто: этот человек зарабатывает себе на жизнь раздуванием сенсаций и не стесняется создавать их на пустом месте, когда жизнь не дает ему достаточно материала. И отказывается – якобы по соображениям журналистской этики – «пойти против своей совести» и назвать источники информации, ибо они, разумеется, разговаривали с ним на условиях полной конфиденциальности.

Ее сопрано звучало идеально ровно. Пальцы, поглаживавшие Нимица за ухом, не сбивались с неспешного ритма. Но глаза были очень, очень холодными, и Принс, вглядевшись в них, вдруг едва заметно подалась назад.

– Возможно, и так, ваша милость, – сказала она после секундной паузы, – но накал полемики, похоже, возрастает, а не утихает. Что вы думаете по этому поводу?

– Отчасти, полагаю, это происходит в силу свойств человеческой натуры, – отвечала Хонор.

На самом деле ей хотелось сказать совсем другое: «Потому что правительство Высокого Хребта – при потворстве твоей драгоценной графини Нового Киева – целенаправленно раздувает клеветническую кампанию, дура!» Но, конечно, этого она сказать не могла. Излюбленная отговорка виновных – кричать о преднамеренной фальсификации и клевете. Этому оправданию уже столько лет, что если она хотя бы заикнется о чьем-то злом умысле, тем самым сразу убедит огромную часть публики в своей виновности. В конце концов, если все это клевета, чего проще – представить доказательства, а не прибегать к избитой и всем надоевшей тактике отговорок, так ведь?

– Существует неизбежная и, пожалуй, здравая тенденция время от времени проверять на прочность тех, кто обладает политической властью или влиянием, – сказала вместо этого Хонор. – Тенденция предполагать худшее потому, что очень важно, чтобы мы не позволяли обмануть себя манипуляторам и кретинам, которые стараются заставить нас поверить, что они лучше, чем на самом деле. Она, к несчастью, имеет и оборотную сторону – возникающие во множестве безрассудные, ничем не подкрепленные обвинения, которые бессмысленно опровергать. Я, по мере сил, постаралась обрисовать свою позицию как можно яснее. Я не намерена развивать эту тему дальше и не считаю, что должна все время повторять, что ни в чем не виновна – как и граф Белой Гавани, если уж на то пошло. Это неуместно и бесполезно. Мы оба можем до бесконечности настаивать на том, что между нами нет и не было физической близости, что это совершеннейший бред, однако мы не можем этого доказать. В то же время, однако, я бы хотела подчеркнуть, что настоятельно прошу всех, кто располагает фактами, доказывающими обратное, предъявить их публике. Но их нет.