Грег Бир - Бессмертие

Меня целиком воссоздали по старой матрице, предварительно изолировав от товарищей. Незавидные, смею вас уверить, ощущения, похуже, чем утрата семьи, города, нации и планеты. Я рыдал и сходил с ума, а меня снова и снова переделывали и улучшали. Наконец, добившись психической устойчивости, отправили к вам с посланием и просьбой — если это можно назвать просьбой. У них — потомков всех ныне живущих разумных существ — возможности небезграничны. И у них трудная задача. Необходимо привести Вселенную к полному и достойному концу, к эстетическому завершению. Но они не всесильны.

Я нечто большее, чем кажусь, но меньшее, чем те, кто прислал меня. Я должен вас убедить.

Я сравнил Путь с огромным солитером, петляющим в кишечнике космоса. Как вам известно, он тянется за пределы нашей Вселенной. С таким молодым искусственным образованием во внутренностях Вселенная умереть не может. Вернее, не может умереть спокойно. Она скончается в муках, и потомкам не удастся закончить все начатое нами.»

Ланье тряхнул головой и вновь уставился на Мирского. В мозгу блуждали обрывки видений. Они наводили страх, но воссоздать картину целиком не получалось. Ловились только смутные мысли о галактиках, приносимых в жертву на протяжении времен…

Галактики гибнут, но дают Финальному Разуму энергию, необходимую для его целей.

В висках пульсировала боль, желудок бунтовал. Ланье со стоном наклонился вперед, опустив лицо на колени. Корженовский положил ему на плечо ладонь и шепнул:

— Сочувствую.

Ланье посмотрел на Мирского. Тот отпустил проектор.

— Кто же ты, черт возьми? — слабым голосом спросил Ланье.

Будто не услышав его вопроса, русский произнес:

— Необходимо открыть Путь и начать его уничтожение с этого конца. В противном случае мы предадим наших детей, живущих на краю времен. Для них Путь все равно что комок шерсти в коровьем желудке. Помеха. Мы должны им помочь.

На склоне четвертого дня пребывания в Алексан-дрейе, после нескольких часов изнурительного блуждания по лабиринту учебных корпусов и разбросанных по всем концам Мусейона классов, Рита одиноко сидела у себя в комнате и переваривала непривычные и даже противные на вкус яства, что подавались в тесной женской трапезной.

Она погрузилась в уныние и острую тоску по дому, да и что еще оставалось? Только поплакать. Но минут через десять, не больше, она взяла себя в руки. Села на жесткий топчан и предалась угрюмым раздумьям о своем положении.

От Клеопатры все еще ни слова. И с механикосом Деметриосом, назначенным Рите в дидаскалосы, она еще не встретилась. В редких случаях Яллос давала действительно полезные советы и сведения: например, сказала, что в ближайшую неделю ей необходимо встретиться с дидаскалосом, иначе можно попасть в неуспевающие. Но как же быть, если еще на Родосе за неделю до отплытия она узнала, что зачислена в группу Деметриоса, а тут, посетив мрачное, неряшливое древнее здание в западном секторе территории Мусейона, услышала от ассистента язвительное: «Он на Крите, на конференции. Где-нибудь через месяц вернется».

Еще тяжелее, чем унижение, она переживала чувство потери и отчужденности. Никто ее здесь не знал и, похоже, совершенно ею не интересовался. Женщины при ней держались с оскорбительным равнодушием. Только Яллос — этакая наивная душа нараспашку — навязывалась помогать и даже сама себя назначила неофициальным наставником Риты, за что та ее вскоре возненавидела.

Для жилиц ветшающего общежития Рита была дикой и неотесанной «девчонкой-островитянкой», хуже того, она была из известной семьи. И хотя Мусейон явно не стремился осыпать ее привилегиями, общественное положение Риты для всех оставалось загадкой. Что и сделало ее отличной мишенью для пренебрежительных выпадов. Немало сплетен она услышала своими ушами, вплоть до самых нелепых домыслов; случалось уловить и щепоток, что-де еще на острове кельт стал ее любовником. Завидуют, наверное, успокаивала себя Рита.

Моря она не видела с той минуты, как покинула пристань Великой гавани. Она скучала по Родосу, по штормовому ржанию вздыбленной волны, по пыльной зелени оливковых рощ, по головокружительному хороводу неповторимых облаков в лазури небосвода. А больше всего ей недоставало родосцев — обыкновенных людей, чья жизнь, как говорят на острове, ползет вместе с часовой стрелкой.

Почти в любое время, даже на заре или в вечерних сумерках, на песчано-каменистых берегах Родоса можно увидеть стайки носящихся друг за другом подростков. Они черны от загара, и на них почти ничего нет, только что-нибудь из исподнего или набедренные повязки. Большинство из них — аваро-алтайпы с юга острова или из трущоб заселенного беженцами Линдоса. Они низкорослы, круглоголовы и раскосы; с их уст непрерывно слетает брань. Смуглые руки не ведают покоя: то швыряются песком, то в заводях поднимают гарпунами брызги, то с самодельными металлоискателями охотятся за потерянными монетами и обломками кораблекрушений. Девчонкой она тайком убегала с занятий на пляж, чтобы порезвиться и поучиться их ругательствам и жизнерадостным кличам, таким музыкальным и одновременно грубым, таким непривычным для греческого уха. Мать Риты называла их «варварами» — это старое слово теперь звучало редко, но, по утверждению Береники, варварами было большинство граждан Ойкумены.