Андрей Прусаков - Древолюция

— Подождите, почему вы позвонили именно мне? Есть более известные люди. Им бы поверили больше.

— Простая логика. Вы надежней для нас. Вы говорили правду — вас оклеветали, выставили лгуном, лишили работы…

Это только дядя мог ему сказать, подумал Алекс, больше некому. Наверно, не врет. А вдруг все же провокация? Почему дядя сам не позвонил?

— Ваш дядя сейчас далеко отсюда, а я здесь, в Екатеринбурге, — угадал его мысли Николай. — Он и просил меня позвонить. Кстати, еще он спрашивает, где его любимое ружье?

Алекс усмехнулся. Знал бы дядя, что с его ружьем! Кстати, про ружье тоже знал только он.

— А вы не хотите реванша? Не желаете соли кое–кому под хвост насыпать? К тому же Петр Ильич говорил, что вы по–настоящему любите природу, а значит, будете с нами.

— А что значит: «с нами», «мы»? У вас там организация?

— Не телефонный разговор. Ну, что, едете? Если «да», то полчаса на сборы.

Поборцев побоялся прямо сказать «да». Если бы знать, с кем разговариваешь, в глаза смотреть…

— Не могу сейчас сказать, — ответил он. — Я должен подумать. Может…

— Думать времени нет, — сказал Николай, — мы уезжаем в Дымов. А ваш дядя говорил, что вы человек действия…

Этот звонок выбил Поборцева из колеи серых, ничего не приносящих дней. Как‑то незаметно для себя Алекс смирился с произошедшим и просиживал оставшиеся летние дни дома, ничем не занимаясь и не желая ничем заниматься. Деньги, выданные Вано, подходили к концу — жизнь стремительно дорожала. Стоило подумать о работе, но ни за что, кроме журналистики, браться не хотелось. Это его работа, его жизнь. Наверно, можно устроиться в какой‑нибудь заштатный журнальчик, пописывать статейки в криминальные новости или что‑то в этом роде… Нет, лучше уж продавать сигареты в ларьке. А еще лучше — уехать в другой город. В ту же Москву или Питер. И он собирался, укладывал вещи. И оставался. Потому что знал: уедет — потеряет себя, в Москву приедет уже другой Алекс Поборцев. И еще притягивали события в области и слухи. О дендроидах говорили на улицах и в магазинах, на рынках и в транспорте. Кто‑то верил, кто‑то называл чепухой. Не было лишь официального признания, но Алекс верил, что оно не за горами. И тогда он будет свободен.

В эти дни он часто размышлял о происходящем. Сколько еще те, наверху, будут тянуть, ведь наверняка сейчас гибнут солдаты, пытаясь сдержать натиск мутантов. Есть ли предел цинизму власти, тайно решающей, что народу знать можно, а что нельзя? Сколько еще можно все это терпеть? Почему в России получается так, что провозглашенные ценности подменяются непотребным суррогатом, а народу кажется, что так было всегда, что это нормально. Ему хотелось выйти на улицу и крикнуть: «Люди, оглянитесь! Вас обманывают, над вами издеваются, а вы терпите! Посмотрите, как кучка отъевшихся свиней смеется над законами и моралью. Сколько еще вы будете терпеть, вечно?» Молчит Россия. Вернее, не молчит, а треплется в многочисленных блогах, но от этого мало что меняется. Нас оскопили. Еще при Сталине нам отрезали то, что называется волей. Мы не можем хотеть, не способны добиваться, не смеем возражать. Мы — нация Обломовых, которая может бесконечно рассуждать о том, что надо сделать и как, с горящими глазами клеймить беззаконие… Но когда настает час выйти и встать на пути зла, сделать что‑нибудь самому — большинство остается на своих местах, полагая, что это не их дело, и что должен найтись кто‑то другой… «Кто, если не я?!» — прекраснейший советский лозунг, незаслуженно канувший в лету. Он не оставлял места равнодушию, лености и неверию, затопившими современную Россию. Где новые Разины и Пугачевы, где декабристы, которым было что терять, но они посмели не думать о себе и отдали все, свои жизни и свое благополучие ради идеи? А кто так сможет сейчас? Мельчаем. Думаем, нам есть что терять. Как же, у нас квартира, телевизор и куча барахла…

Поколение людей, над идеалами которых посмеивается современная молодежь, намного смелее нынешнего, думал Поборцев. Некоторые считают их ущербными, зашоренными советской пропагандой, но если человек чувствовал правду, то не боялся ходить, требовать и доказывать. Он верил, пускай наивно, в справедливость власти. А сейчас, кого не спроси, скажут: бесполезно, система. И мало кто осмеливается противостоять ей. А ведь «система» не против нас, она в нас самих. Это шварцевский Дракон. И сколько ни кричи о беспределе, никто не встанет рядом, не выйдет вон из серой массы, кроме нескольких стариков, с которыми умирают последние революционные искры. Они еще могут верить в справедливость, а мы?..