А может, они думали, что сейчас Чеви Дик объяснит этому мелкому гринго, чтобы не залупался. Чеви пристально на меня смотрел. Он шагнул вперед, и я встал попрочнее. Он медленно поднял левую руку, как бы желая поправить ус... и вдруг его правый кулак молнией полетел мне в диафрагму. Я не шевельнулся. Кулак остановился в полудюйме от моего солнечного сплетения... а я опять не шевельнулся.
Это была наша старая игра двух мачо. Уже несколько месяцев. Компания застонала и приглашающе завопила, а Чеви Дик расплылся в улыбке:
- Все в порядке, друг. Выпей с нами пива.
- Соблазнительно, - ответил я. - Только я вымотался. Если я начну сейчас, тебе придется тащить меня на третий этаж.
- Долгий вечер был? - Чеви Дик осмотрел меня снова, и на его лице появилось озабоченное выражение. - Слушай, да ты и впрямь в хреновом виде. На патруль ВЧР, что ли, нарвался?
- Вроде того. - Я не мог отвести глаза от ящика. - Но если вы мне дадите баночку с собой, я был бы...
Не ожидая продолжения, Чеви Дик наклонился к ящику и вытащил из него блок - шесть бутылок. Кое-кто из его собутыльников неопределенно хмыкнул, но Чеви не обратил внимания. Он не питал к ВЧР дружеских чувств; как он часто мне говорил, он такое видал в Гаване при Кастро. Врага federates он считал другом.
- Спасибо, Рикардо, - пробормотал я, прижимая к груди блок пива. - В пятницу отдам.
- Vaya con dios, amigo [иди с Богом, друг (исп.)]. Иди домой и прими душ. - Он усмехнулся снова, и в полусвете сорокаваттной лампочки мелькнули его золотые коронки. - А то благоухаешь, как куча дерьма.
К лестнице я шел под грохочущий смех его приятелей.
Первую бутылку я открыл, как только влез в окно с пожарного входа и включил настольную лампу. "Дом, милый дом..." или по крайней мере место, где можно укрыться от дождя.
В моей однокомнатной чердачной квартире царил бардак, и ничего необычного в этом не было. По всему полу разбросаны шмотки, в углу матрац с неделями не убиравшейся постелью. Возле матраца и у письменного стола книги и газеты. На столе пачка распечаток, состоящих из незаконченного, неназванного и неопубликованного романа, который я писал последние несколько лет. Возле кухонных ящиков катышки мышиного дерьма. Можно бы кошку завести, она тут наведет порядок, когда меня не будет.
Первую бутылку я проглотил почти залпом, как только сбросил мокрую одежду, оставляя ее на полу, на пути в ванную; только вытащил из кармана пиджака Джокера и положил его на стол и тут же открыл вторую. Эту я взял с собой в душ и растянулся под пластиковой стенкой, подставив себя струям горячей воды, пока она не начала становиться холодной.
Тогда я открыл третью, нашел на полу спортивные шорты и натянул на себя. И только тогда посмотрел на телефон. На индикаторе мигала цифра 9, обозначая, что именно столько звонков было направлено ко мне с офисного коммутатора внизу. Часть моего соглашения с Перлом о найме жилья состояла в том, что я работал секретаршей на телефоне в нерабочие часы, и потому я сел к столу, открыл экран телефона и начал просматривать сообщения.
Большинство звонков были рутинными. Раздраженные бизнесмены, интересующиеся, почему их реклама на четверть страницы оказалась не в том месте газеты, где они хотели бы, - например, на первой полосе. Какие-то частные звонки отдельным работникам, обычно только лицо, имя и номер пресс-контакты, любовницы, любовники - кто знает? После каждого такого звонка я нажимал кнопку запоминания.
Остальные были в основном анонимные "звонки ненависти" от читателей, появлявшиеся всегда с выходом нового номера, в которых Перл обвинялся в выпуске коммунистически розовой, крайне правой, крайне левой, феминистской, антифеминистской, энвиронменталистской, технократической, луддитской, анархистской, неонацистской, сионистской, порнографической, антиамериканской и/или либеральной газеты; все клялись прекратить ее читать с завтрашнего дня, если мы немедленно не перейдем на их идеологическую платформу. Большинство таких отключало у телефона камеру, но был один сумасшедший трехминутный звонок от какого-то чокнутого, закрывшего лицо пакетом из бакалеи. Этот вопил, что нью-мадридское землетрясение было возмездием Господним тем, кто отказал Линдону Ларушу в поддержке на президентских выборах 1984 года.
При достаточном терпении и чувстве юмора можно найти вкус и в разборе такого рода отзывов; впрочем, то же можно сказать и о еде из мусорного бака. Это я все стер. Пусть пошлют е-мейл в газету, если не остынут.
Читать дальше