Антон Дельвиг - Письма

Надеюсь "Цыганов" получить от тебя один экземпляр. Довольно с тебя будет, что я "Онегина" вторую главу ждал долго понапрасно и купил. "Цветы" получишь на будущей неделе, теперь переплетаются. Прощай, обнимаю тебя.

Дельвиг.

21-го марта

Около 4 июня 1827 г. Ревель

Милый друг Евгений, пишу тебе из Ревеля. Только что приехал, еще не осмотрелся и не отдохнул от морской болезни, ибо мы ехали на пароходе и с бурею {1}. Твой Дельвиг вверил себя богу морей, и в последний раз. Гораздо лучше страдать после братской вечеринки от вина, чем с тощим желудком от воды, да еще от соленой. Но я вполне вознагражден. Невольно живу в рыцарских временах, все ими здесь так и дышит. Ежели теперь не заговорю стихами – то я уже не поэт, а просто давно открытая бутылка с алькогелем. Спирт вылетел, осталась вода. Пиши ко мне в Ревель, в Катеринталь {2} в доме Витта. Сочинения же твои {3} пришли в Петербург в Кувшинников дом, на Влад‹имирской› улице Михаило Лукьяновичу Яковлеву. Жена моя кланяется тебе и Настасье Львовне. Я желаю вам здоровья, обнимаю тебя, целую у ней ручку.

Весь твой

Дельвиг.

14 июня 1827 г. Ревель

Приносим вам повинные наши головы, почтеннейшая и любезнейшая Прасковья Александровна. Приезд моего тестя {1}, хлопоты его, наши сборы, проводы его опять в деревню и, наконец, стыд, что мы так долго не отвечали на ваши обязательные письма, были причиною нашего непростительного молчания. Теперь мы в Ревеле, всякий день с милым семейством Пушкина любуемся самыми романтическими видами, наслаждаемся погодою и здоровьем и только чувствуем один недостаток: хотели бы разделить наше счастие с вами и Александром.

Александр меня утешил и помирил с собою {2}. Он явился таким добрым сыном, как я и не ожидал. Его приезд вы можете одни чувствовать, как обрадовал меня и Сониньку. Она до слез была обрадована, я до головной боли. Ждем его сюда, пока еще сомневаемся, сдержит ли он обещание, и это сомнение умножит нашу радость, когда он сдержит слово. Мое почтение милым девам гор. Напомните им того, кто не преставал ни их, ни вас и любить, и почитать. Будьте здоровы, простите вашего

Дельвига.

14-го июня

1827 года.

2 августа 1827 г. Ревель

Далекий, милый друг, здравствуйте. Молю грекомифологических и кафолических {1} богов и угодников восстановить силы ваши для славы моего отечества и полного счастия моего сердца. Ваша болезнь отравляет самые лучшие минуты моей ревельской жизни {2}; если бы не видимое поправление здоровья жены моей, ни за какие бы благополучия не остался бы я так долго далеко от вас. Гляжу на древний, готический Ревель и жалею, что не могу разделить с вами моих чувств. Здесь что шаг, то древность, да и какая же? пятисот (и более) летняя. По приказанию вашему был я в гостях у герцога дю-Круа {3}. Он лежит в церкве Николая, построенной католиками прежде еще реформации. Честь и благодарность лютеранам! Они, выгнав попов и монахов католических из-под готических сводов сего славного памятника старинного зодчества, не истребили в нем никаких украшений, напоминающих противное им богослужение. И до сих пор олтарь украшен живописными изображениями пап и деревянными куклами {4}, между коими кистер мне показывал царя Соломона и его любовницу. Картины в сей церкве не худой кисти, но до крайности необыкновенные. Одна изображает Иякова, едущего в Египет к Иосифу. Вообразите, седобородый праотец сидит в четвероместной карете, везомой четырьмя лошадьми в шорах. Другая альфреско представляет пляску смерти. Тут нет ничего забавнее папы, который, как старая кокетка, приседает и отказывается танцевать с учтивым скелетом. Какая-то королева вертится весело, а Карл Великий важно, и не со смертию. Под каждою парою написаны немецкие стихи, которые и от времени, и от моего невежества не нашли во мне ни переводчика, ни ценителя. Но я вас долго занимаю эпизодами, пора сказать что-нибудь о главном, то есть о важном герцоге. В узкой келье, освещенной готическим, разноцветным окошком, лежит он, завернувшись в чернобархатную альмавиву, в шелковых чулках, в белых изорванных перчатках, в кружевном галстуке и в длинном парике. Ростом высок, ногти длинные, аристократические, лицом похож на Сергея Львовича, но несколько поважнее, физиогномия спокойная и, кажется, не внимающая пронзительному, плебеянскому воплю его заимодавцев. – Вот каков герцог дю-Круа, с которого кистер для каждого стаскивает парик, показывает его природные, белокурые волосы и которого бьет в голову и теребит за сухие складки грудной кожи. Злополучный вельможа был должен только восемьдесят тысяч рублей. Сколько у нас умирают и не герцогов, которые столько должны, и их спокойно хоронят, а его выставили на мороз генварский, он промерз и после, долго стоя не похороненный в погребе, наполненном селитренными испарениями, окаменел и сто двадцать лет спокойно переносит обиды кистера и холодное любопытство, смех и жалость разнохарактерных путешественников. Я нашел здесь у одного антиквария один вексель его в три тысячи талеров и нашел его руку достойною его звания. Вот вам длинное письмо, которое, желаю от всей души, займет несколько свободных минут ваших и напомнит вам об Дельвиге, который любит вас пламенно и желает вам здоровья и здоровья. Прощайте.