Парадокс в том, что про эту кухню знала вся страна. Иначе артистам по-человечески невозможно было заплатить. Высоцкому платили 200, а иногда 300 рублей за концерт. Тогда это были немалые деньги. По такой схеме действовали и в Ижевске. Администратор там был очень грамотный, толковый мужик, принципиально не желавший работать на советскую власть. Фронтовик, сам бывший артист балета. Он бы, конечно, так просто перед провинциальными следователями не раскололся. Но они взяли первым молодого парня, тоже из администраторской бригады, и раскрутили его по полной. Произошло это после концерта в городе Глазове. Деталей сейчас уже не помню. Кажется, по весне кто-то «подписался» под концерт Высоцкого в клубе на берегу реки. А там дорог нет, к клубу, если низину развезет, не подъедешь. Но на это не обратили внимания. И как назло, река разлилась: моста нет, много народа на лодках не подвезешь. В общем, концерт все равно состоялся, но администраторам пришлось с нереализованными билетами слишком грубо химичить…
Летом 1979-го Владимир Высоцкий неожиданно узнает, что арестованы организаторы его концертов в Удмуртии. Его самого вызывают для дачи показаний в Ижевск, но Володя уезжает на гастроли. Тогда следователь летит за ним в Грузию, чтобы провести допрос… И вдруг — я в Тбилиси тут как тут!
— Но при чем тут Высоцкий? Он же в махинациях непосредственно не участвовал?
— Конечно же, не участвовал. Но следствию было очень желательно опорочить имя артиста, который в своих стихах и песнях говорил людям правду, и поэтому, хотя формально речь шла об администраторах, было сделано все возможное, чтобы бросить тень на Высоцкого и Янкловича. К счастью, все эпизоды хищения, связанные с именем Высоцкого, суд в конце концов вынужден был исключить. Имена Высоцкого и Янкловича не были запачканы. Добиться этого было нелегко.
— Вы рисковали?
— О чем вы говорите! Они такую провокацию против меня устроили. Я висел буквально на волоске. В жизни бы потом не отмылся… Привозит как-то конвойный взвод на встречу со мной того самого ижевского администратора Кондакова, а он мне сразу: «Генрих Павлович, жуткая неприятность!» Оказывается, утром сокамерник попросил его передать письмо на волю через меня. «У нас не принято отказывать, — объяснил мне Кондаков. — Я взял письмо, но вовсе не собирался вам его отдавать. Однако его у меня обнаружили… Учинили допрос. И тогда сокамерник дал показания, что он неоднократно через меня и вас отсылал письма». А в этом письме, как выяснилось, содержались инструкции по уголовному делу, как его развалить. Если бы было доказано, что я письма осужденных передаю «в город», во-первых, с профессией можно расстаться. Во-вторых, это означает уголовное дело против меня… Провокация — без вариантов!
Начинается суд, и судья говорит: «Мне из конвойного взвода поступил сигнал…» И рассказывает известную мне историю. Я встаю: «В таком случае прошу вызвать в суд и допросить человека, который это написал». Думаю, была не была! Что-то сумею выяснить. Я-то знаю, что это подставное лицо, никаких писем я не видел и не передавал. Суд вызывает сокамерника Кондакова, и я принимаюсь его допрашивать. Раз вопрос, два!.. Вижу — поплыл, голубчик! Мне удалось его расколоть. Выяснилось, что этот человек уже давно осужден. Не первый год сидит. Так его специально привезли из лагеря и подсадили в камеру Кондакова. Он вообще не имел никакого права находиться в следственном изоляторе: он же осужден… Кроме того, какие он мог дать указания по развалу дела, если два или три года назад оно уже было рассмотрено? Значит, то, что он писал, — чистая фикция. И, представьте себе, человек признался, что его подвигнули на составление и передачу письма оперативные работники. Зачем? Я даже раскручивать дальше не стал — судья допрашиваемого перебил: «Все-все! Суду и так ясно…» Больше об этом эпизоде в ходе слушания дела не вспоминали. Вот такие бывают провокации против адвокатов…
— Вы ощущали себя диссидентом?
— Нет, я только занимался своим делом. Всегда оставался профессионалом, если так можно о себе говорить… Диссидентом в адвокатуре не был, но отказникам, отъезжающим в Израиль, помогал и диссидентов защищал. В частности Андрея Дмитриевича Сахарова.
Были неприятности у его семьи. Точнее — у Елены Боннэр, ее детей. Против дочери Боннэр совершенно определенными органами предпринималась интрига как раз тогда, когда Сахарова советские власти прессовали. Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна попросили меня помочь им, и, конечно, отказать я не мог. Наше общение мы пытались законспирировать, конечно же, очень наивно. Так, звонили мне только из телефонных автоматов. Когда приходили, занавешивали все окна… Смешно, конечно: органы, которые отслеживали Сахарова, все знали. Да и я надежно был у них под колпаком. Верх цинизма: эти бойцы невидимого фронта мою дочь пытались завербовать! Склоняли к стукачеству и ее подругу, девчонка прибежала ко мне вся в слезах и рассказала об этом. Свинство!
Читать дальше
