Да, я защищал Славу Япончика — Вячеслава Иванькова, провозглашенного вором в законе, — но только суд решал, бандит он или нет…
— Но вряд ли вы будете оспаривать тот факт, что Япончик являлся «крестным отцом» преступного мира?
— Ну и что? Такое мнение вовсе не являлось поводом для отказа от защиты Иванькова. Как-то в середине 70-х ко мне пришли двое мужчин весьма респектабельного вида. Они утверждали, что Иваньков необоснованно привлекался к уголовной ответственности, и попросили меня о помощи. Иванькова обвиняли в грабеже, покушении на жизнь работников милиции плюс еще в хранении и применении огнестрельного оружия. А дело было так… Один известный в ту пору театральный администратор — назовем его М. Г. — направлялся к своему автомобилю, припаркованному на Новом Арбате, когда появился Иваньков и завел с ним разговор. После чего администратор передал Иванькову ключи от своего «Москвича», за рулем которого тот благополучно поехал по своим делам. А М. Г., не теряя времени, пошел в милицию и сделал заявление, что под угрозой оружия у него отобрали машину. Вечером того же дня «Москвич» с Иваньковым за рулем и с молодой девушкой рядом с ним появился у Театра Советской армии. Как только машина остановилась, к ней поспешил М. Г., которого сопровождали два рослых человека в штатском. Заметив их, Вячеслав Иваньков дал газу. И неспроста: люди, сопровождавшие администратора, выхватили пистолеты и открыли огонь по машине. По дальнейшим заявлениям обвинения, мой клиент тоже начал стрелять.
Короче, у «Москвича» оказалось пробито три колеса, но, как говорится, «на честном слове и на одном крыле» Иванькову удалось оторваться от преследования. Вскоре милиция обнаружила изрешеченный автомобиль, в котором лежала в полуобморочном состоянии барышня, сопровождавшая Иванькова, к счастью, даже не раненная. Сам же водитель пропал. След его нашли только через полгода. Иваньков опять был за рулем, на этот раз — собственной машины. После ареста Иванькову предъявили обвинение в том, что завладение «Москвичом» М. Г. является грабежом, а бегство от работников милиции (которые, правда, были в штатском) и стрельба расценены как преступления против органов правопорядка.
Иваньков же изложил свою версию. Театральный администратор задолжал ему немалую сумму, которая равна стоимости автомобиля. Когда во время встречи Иваньков потребовал вернуть деньги, М. Г. в качестве залога отдал ему машину и обещал вечером при встрече на площади Коммуны вернуть долг в обмен на ключи. Что было дальше, вы знаете. Кстати, оружия у Иванькова не было: чтобы отпугнуть нападавших, он направил на них зажигалку в виде пистолета. Именно ее вспышки и были приняты за выстрелы…
Любопытно, что в суд это дело так и не пошло. Обвинители быстро сообразили, что им не удастся оспорить версию защиты, и поэтому, как мне показалось, они с облегчением согласились с не слишком убедительной судебно-психиатрической экспертизой, признавшей Иванькова душевнобольным и, соответственно, не несущим ответственности за свои действия. Через много лет его осудили совершенно за другое преступление… После отбытия наказания он уехал в Америку, а по возвращении его вновь арестовали и обвинили в убийстве. Впрочем, тогда его адвокатом был не я, а мой друг и ученик Александр Гофштейн. Дело дошло аж до Верховного суда, до президиума, и признали, что обвинение не доказано.
— Вижу, у вас в кабинете много красивых вещей: статуэток, шкатулок, антикварных кукол… Наверное, это подарки клиентов, чьи дела вы выиграли?
— Нет, это презенты от моих друзей — по случаю дней рождения, юбилеев всяких... Подарки мне после процессов дарят очень редко. Из всех обвиняемых, которых мне пришлось защищать, только двое остались моими друзьями. Большая часть тех, кого оправдали моими стараниями, никогда не звонит мне по праздникам, они живут так, словно меня вообще не существует… Кто-то сказал, что это синдром пациентов врача-венеролога: те, кого он когда-то вылечил от «нехороших» болезней, завидев доктора, тут же перебегают на другую сторону улицы.
— Изменилось ли сегодня в глазах властей и общественного мнения восприятие профессии адвоката по сравнению с советским периодом?
— Существенно изменилось. В СССР адвокаты были чем-то вроде пятого колеса в телеге правосудия. Неспроста мне часто приходилось защищать коллег-адвокатов. В восьмидесятые годы, когда в Москве правил Ельцин, в столице появилась следственная группа во главе со следователем из Свердловска Владимиром Каратаевым. У нас даже термин такой появился: «каратаевщина». Тот громогласно заявлял, что «прижмет адвокатуру», которая якобы подстрекает к даче взяток и мошенническим путем завладевает деньгами клиентов. Это был абсолютный абсурд. Пусть некоторые мои коллеги будут меня ругать, но я должен сделать признание. Долгое время в Советском Союзе в адвокатской среде существовало понятие «микст». То есть получение денег сверх таксы, помимо кассы юридической консультации. Существовал жесткий тариф услуг адвокатов, но жить на эти деньги было совершенно невозможно. Кажется, гонорар за уголовное дело составлял двадцать рублей. За особо трудное дело — тридцать… Смех, да и только! Поэтому в кассу клиент платил, скажем, двадцать рублей, а остальное лично вручал адвокату. Не в качестве взятки для следователей и судей. Это была просто достойная оплата работы. Как ни странно, но в то время совершенно не было развито взяточничество. Случались отдельные попытки подкупов, но такой повальной коррупции у судей, как сегодня, не наблюдалось… Так вот, как раз с делом моего коллеги Эдуарда Сафронского, которого я защищал в эпоху каратаевщины, и связана одна из наиболее драматических страниц моей биографии.
Читать дальше
