Ситуация знакомая. Мы, сотрудники издательства Ad Marginem, были обвиняемыми и свидетелями по делу Владимира Сорокина «о порнографии». И знаем, что такой процесс всегда связан с экспертизами. Истец должен предъявить экспертную оценку: является ли произведение опасным, экстремистским? В свою очередь Захар Прилепин имеет право на встречную экспертизу. Экспертизы могут конкурировать. В условиях нормальной судебной системы это нормальная практика. Не только в России, но в Америке и Европе периодически возникают процессы с участием творцов. Их тоже обвиняют в порнографии, экстремизме, в нарушении моральных норм. И если бы мы имели некоррумпированный суд, с его помощью можно было бы привлечь внимание к состоянию дел в литературе. Почему она говорит с читателем таким, а не другим языком? Почему наивный читатель принимает текст за прямое высказывание? Такая дискуссия была бы возможна и продуктивна. Но, увы, наша судебная система для этого слишком несовершенна. А «экстремизм» — очень политизированная статья. Ни юристы, ни политики не дают ему четкого однозначного определения. Недавно возникла в чем-то похожая история с Борисом Акуниным, которому неонацист, осужденный пожизненно за убийства, приписал разжигание национальной розни. За то, что слуга Фандорина обвинил русских в неумении различить два вида японской лапши. Здесь мы имеем дело опять-таки с крайней юридической непроясненностью статьи 282 УК о видах «розни». Что позволяет использовать статью как дубинку, которой можно поколотить любого. Мое личное мнение таково: где нет прямого физического действия, там эта статья не должна применяться. Другое дело, если человек отложил компьютер и рукопись, взял нож и вышел на улицу с целью кого-то порезать. А если он сидит и сочиняет — это предмет какой угодно дискуссии, но не правовых санкций.
Люди, написавшие на Прилепина исковую жалобу, явно не читатели. Они что-то слышали о «радикале Прилепине», что-то о встрече Прилепина с Путиным, что-то им не понравилось, вот и решили треснуть юридической дубинкой. А между тем их старания имеют обратный эффект. Вокруг Прилепина создается медиаобраз. Писатель успешно «брендуется», то есть приобретает рыночный, товарно-фетишистский статус. Для литературы это очень плохо. Она может быть предметом культа, исповедания, ненависти... Но если литература становится товаром, пусть даже политическим, это ее постепенно убивает. В такой «популярности» нет особых преимуществ, как нет их у Салмана Рушди, подвергающегося атакам исламских радикалов. Да, угрозы исламистов создали дополнительный интерес к Рушди, но любим мы его за другое. Не за то, что его заочно приговорили к смерти. То же и с Захаром Прилепиным. Я люблю его не за то, что он гоним. А за лирическую интонацию, за талантливо написанные страницы в романе «Санькя», которым можно гордиться. Когда раскручивалось «дело Сорокина», сотрудники прокуратуры сами находились в трудном положении. Потому что дело было явно заказным. Не думаю, что дело Прилепина — того же порядка, хотя не исключаю этого. Не надо преувеличивать значение этой акции. Она ничтожна, и я уверен, что Захар от нее не пострадает. А что касается пиара за счет писателя — тут чистая маркетология, за счет которой и сам Захар может получить дополнительные бонусы. Так что всех ему благ и дальнейших литературных успехов.
Александр Иванов
глава издательства Ad Marginem:
Герой капиталистического труда / Политика и экономика / Спецпроект
У президента РСПП Александра Шохинадва дня рождения: один по паспорту — 25 декабря 1951 года, другой де-факто — месяцем ранее. Александр Николаевич предпочитает доверять матушке-природе, а не руке не до конца протрезвевшего после новогодних возлияний писаря села Савинское Плесецкого района Архангельской области, в первых числах января 52-го сделавшего ошибочную запись в его свидетельстве о рождении. Это означает, что в ближайшую пятницу Шохину предстоит принимать поздравления по случаю собственного шестидесятилетия…
— Не чувствуете себя бедным родственником в профсоюзе олигархов, Александр Николаевич?
— Безусловно, не могу меряться материальными благами и богатством ни с кем из членов бюро РСПП и даже со многими рядовыми членами организации, но униженным и оскорбленным себя не ощущаю. Это изначально подразумевалось, когда в 2005 году меня пригласили на пост президента союза, чтобы сменить Аркадия Вольского. Я пытался отбиться, упирая на то, что не проработал в бизнесе даже трех лет и, мягко говоря, не реализовал задачи, ради которых и покинул публичную политику. Мне доходчиво объяснили: в случае моего отказа серьезные игроки рынка не станут сотрудничать с инвестбанком «Ренессанс Капитал», где я тогда трудился председателем наблюдательного совета... Такое вот предложение, от которого не смог отказаться... Ну а далее по принципу: сказал «а», говори и «б». На работу в РСПП я шел с условием, что буду равноудален от всех финансово-промышленных групп, дабы защищать классовые интересы предпринимательства в целом. Словом, предполагалось, что меня скорее ждет роль CEO, Chief Executive Officer, без какого-либо собственного бизнеса. Почему в принципе возникла тема замены Вольского? Во-первых, возраст и здоровье. Во-вторых, хотя Аркадий Иванович и был блестящим прикрытием для профсоюза олигархов, иногда он выражал мысли, вытекавшие из его предыдущего опыта работы и периода, когда РСПП был клубом «красных директоров». Порой идеи президента не совпадали с позицией обновленного бюро, куда пришел крупный бизнес. Приходилось держать ухо востро, чтобы Аркадий Иванович не транслировал наверх личное мнение вместо общей согласованной оценки. Я давно был на публичной площадке, звавшие в РСПП хорошо знали мои взгляды, понимали, что не потребуется приглядывать за мной, удерживая на коротком поводке…
Читать дальше
