Шестидесятник / Искусство и культура / Спецпроект
Шестидесятник
/ Искусство и культура / Спецпроект
Евгений Евтушенко — об истории предательства Иосифа Бродского, о любви к Фиделю и ненаписанном романе, о ценителе поэзии по имени Пиночет и авантюре, придуманной Пабло Нерудой, о том, как инкогнито добраться до Таити и проколоться на «Плейбое», о несостоявшейся кругосветке, а также о том, что в жизни не надо бояться ничего, кроме совести
Наш долгий неторопливый разговор с Евгением Александровичем Евтушенкопрерывается чтением стихов. Некоторые появились только что, а возможно, и по ходу беседы. Ощущение, что я первый, кто их слышит, слегка даже сюрреалистическое: наше поколение, да и поколения после шестидесятников боготворили. Небожители!..
— Евгений Александрович, у меня еще такой, лично выстраданный вопрос: мы, читатели, в провинции особенно, воспринимали могучую кучку шестидесятников как нечто единое, спаянное общими идеалами, великими талантами и взаимоуважением. И тяжело потом было узнавать о расхождениях и недоразумениях между вами, Вознесенским или Аксеновым...
— Нас обдуманно ссорили. С Робертом Рождественским тоже. Некоторых людей раздражает чья-то любовь или дружба, ибо сами они ни к любви, ни к дружбе не способны. Иногда разрушают дружбу из чувства ревности, собственности. Но с Робертом и Андреем у нас отношения, слава богу, восстановились. С Аксеновым — увы! — нет. Он сделал непозволительное: снял эпиграф с моими стихами из книги его матери «Крутой маршрут» после ее смерти. Но сегодня для меня остается одной из тяжелейших ран взаимоотношения с Бродским, превратившиеся, к сожалению, и в посмертные. Сколько книг вышло о Бродском, а нигде ни слова, что он был освобожден по моему письму.
— Так давайте внесем ясность.
— До процесса над Бродским ни его самого, ни его стихов я не знал. Их мне принесла Фрида Вигдорова, та женщина, которая сделала знаменитую тайную стенограмму с его процесса, подвергшаяся затем преследованиям и о которой Бродский даже после ее смерти не удосужился сказать ни слова благодарности. За что Анатолий Рыбаков сурово его осудил при встрече. Я был одним из первых, кому Фрида читала этот документ. Стихи Бродского мне понравились. И меня, конечно, возмутило, как это так с ним поступили. Бродского даже формально нельзя было причислить к тунеядцам: все-таки кое-что он печатал. Надо было ему помочь.
Это совпало с моей поездкой в Италию. Не скажу, что там на каждом шагу меня спрашивали о Бродском, но все-таки спрашивали. Я своими глазами видел, какой вред нашему государству эта история приносила. Мы говорили об этом с Ренато Гуттузо, чудесным художником, моим другом, членом президентского совета общества дружбы «Италия — СССР». Говорили с Джаном Карло Пайеттой, секретарем Итальянской компартии. И в результате создали такой пакет: мое письмо, письмо Гуттузо и письмо от имени ИКП. С этим пришли к послу СССР в Италии Семену Павловичу Козыреву, высоко культурному человеку, представителю старой школы дипломатии. Знаете, что он сделал? При нас же написал свое мнение: что полностью согласен с тем, что инцидент с Бродским не идет на пользу престижу СССР и затрудняет отношения с дружественной компартией. Письмо дошло до Политбюро.
— И возымело действие?
— Еще бы! Его освободили досрочно. Вскоре звонит мне Василий Аксенов, говорит, что Бродский приезжает в Москву, пора, мол, наконец познакомиться лично. Мы договариваемся, что он встречает Бродского на вокзале и привозит в «Арагви», где я их ожидаю. Бродский, конечно, о письме знал, ему рассказали, но чуть ли не с порога заявил, что не я один ему помогал.
— То есть вернувшийся изгнанник расставил свои акценты?
— Тогда я особого значения этому не придал. Главное, что он мне рассказал историю, которую никому потом не повторял. К нему в лагерь приехал, услышав по «Голосу Америки» о диссиденте по имени Бродский, секретарь местного райкома партии. С бутыльком, со шматком сала... Спросил, не обижают ли. Попросил почитать стихи. Бродский почитал. Секретарь плечами пожимает: ничего-де предосудительного не вижу. И еще к нему приезжал. Дал указания, чтобы поэта физической работой не перегружали. А потом, отобрав несколько стихов, напечатал их в районной газете. Согласитесь, риск по советским временам для этого секретаря немалый.
— Еще бы! Я сам примерно в то же самое время работал в «районке» в Орловской губернии. Помню тогдашние нравы на местном уровне...
Читать дальше
