— В каком-то смысле она укрепляется до сих пор. Думаю, что советская власть возникла потому, что надо было сохранить империю, а не под влиянием социалистических идей — в них было много обмана и мало веры. Вся моя жизнь — это изучение империи: как она складывается, из чего состоит. Я любил Союз и описывал его в своих сочинениях. А советская власть мне не нравилась.
— Этой теме должен был быть посвящен ваш телепроект «Империя добра». Почему он не состоялся в 90-е?
— Он вряд ли воскреснет. Сегодня у меня слишком мало сил, а главное — времени. В 90-е тоже времени не хватило: я много работал, выступал на телеканале «Культура» как ведущий и сам что-то придумывал. Если бы тогда получилось, я бы показал, как интересно живут люди в разных уголках бывшей империи, не подозревая, что сохранили черты одного народа. Вообще в 90-е у меня было много неосуществленных идей, так они и пропали. Например, в 98-м появилась такая идефикс — поставить памятник Мандельштаму во Владивостоке к 60-летию его гибели. Это был бы памятник зэку. Рядом с тем местом, где ему полагалось быть, проходила дорога и стояла маленькая стела, воздвигнутая еще до революции: «До Петербурга 9900 километров». Дорогу провели в 1913-м, когда в стране начался экономический подъем. Вот интересно. 1612-й и 1812-й в этом году мы отметим. А кто-нибудь будет отмечать юбилей в 2013-м? 1913 год — это ведь и подъем промышленности, по которому советская власть мерила свои достижения, и Серебряный век.
— Но потом наступил 1914-й...
— ...который сломал возможности роста страны. Началась война — и все стало рушиться. Вот этот слом и открыл путь октябрьскому перевороту.
— Можно было не вступать в Первую мировую?
— Не знаю. Я не историк. Но я со школы запомнил фразу: «Германия опоздала к разделу мира». Мир был поделен без нее. И фашизм возник именно в тех странах, которые к разделу не успели, потому что поздно объединились. Это и Германия, и Италия.
— А коммунизм?
— Что касается России, это отдельный и длинный разговор. Тут много странного, особенно если взглянуть на игру дат и чисел. Даты — удивительная вещь. Вы знаете, у меня каждый ребенок родился при новом вожде. И каждый раз от новой женщины. У меня есть хрущевский ребенок, брежневский и горбачевский. Словно каждый раз надежда на новую жизнь, на омоложение империи...
— Почему сегодня так любят бросаться словом «империя»?
— Конечно, это всегда упрощение. Надо и мне пореже его употреблять. Но как? Ведь я в свое время первым поднял тему империи в литературе. Она находилась под спудом. Помню 76-й. Это был потолок возможностей, достигнутый мною в отношениях с советской печатью. Я выпустил сборник «Семь путешествий». А должно было быть «Семь путешествий по империи». Но слово еще было подцензурным. К 1996-му в голове у меня сложился план четырехтомника под названием «Империя в четырех измерениях». Он составит первые тома моего собрания сочинений, если таковое выйдет. Они соответствуют хронологии текстов: 60-е, 70-е, 80-е, 90-е. Пятый том — это уже разговор о русской литературе.
— Скажите, автор сильно изменился «по ходу пьесы»?
— И да и нет. Если автор пишет по совести, у него все равно получается единый, непрерывный текст. Исходя из этого я написал когда-то: «Хорошо бы начать книгу, которую можно писать всю жизнь. Ты кончишься, и она кончится». Единый текст существует у Пушкина, хотя он очень компактный писатель и его хорошо расфасовали по жанрам. Но я ратую за хронологического Пушкина. А у нас Александра Сергеевича заковывали каждый раз в новую идеологию. Он и карбонарий, он и консерватор. А Пушкин — он сам по себе.
— Вроде сейчас ему уже ничего не приписывают.
— Ну, сейчас кругом одно болото. Полуразложившийся, еще не подсохший труп страны. Чего же вы хотите? Когда-нибудь Пушкина снова станут читать, но еще надо подождать. Для людей моего возраста это очевидно.
— Вы родились в «том самом» 37-м. Что это для вас значит?
— В 97-м, когда мне стукнуло 60, я об этом много думал. Знаете, на 37-й приходится не менее двенадцати крупных имен в нашей культуре, заканчивая, между прочим, Высоцким. Который хоть и 1938 года рождения, но принадлежит к году Быка. Знаете, у меня была мысль объединить имена и события тридцать седьмого в антологию.
— Как это?
— В одном интервью я сказал однажды, что ищу спонсора на книгу «Антология 37-го года». Решил начать ее с постановления о запрете абортов. Потом со столетия гибели Пушкина. Потом со шпиономании: думал подобрать обвинительные материалы. И, конечно, дать имена тогда еще здравствовавших писателей, моих современников. Никто не откликнулся.
Читать дальше
