— Теперь мы подходим к главному. К диковатому, круглоголовому персонажу, непременно присутствующему на ваших картинах. Это о его, как вы говорите, «невиданном доселе племени» напишет американский писатель Артур Миллер: «Целков сочетает почти брутально интенсивное использование цвета с сюрреалистическим неверным расположением образов, чтобы сформировать свежие, оригинальные картины с иногда сатирической, иногда трагической силой и мощью». Как появился на свет ваш Морд?
— В живописи я подкидыш, бастард, сирота. Для меня не было и нет ни учителей, ни правил. Единственный закон — это я. Я и начало, и конец бытия. Главный судия это тоже я. Вам не нравится — не смотрите. Вам нравится, а мне — плевать! Есть только я, и больше ничего. Цель моя — делать картины, которые до меня не писал ни один художник. Когда я в шестидесятом году написал впервые своего Морда — так я назвал потом этого странного героя, — то обалдел. Это был не портрет отдельно взятого субъекта, а портрет всеобщий, всех вместе в одной роже — и до ужаса знакомой. Персонаж не восхищал, а притягивал к себе как магнитом, бросал в дрожь. Мама дорогая, это что же такое я копнул!.. Я поспешил в библиотеку. Листал альбомы и понял: за всю историю человечества Морда я нарисовал первый! Мне эти хари показались глубокими и в высшей степени интересными. И главное — это было мое открытие. Учиться было не у кого. Ни у Рубенса, ни у Рафаэля, ни у Рембрандта... Это мой пласт!
Первую мою картину я назвал «Маской». Маска — это вещь театральная, интересная. Я делал слепок с персонажа — непонятно только: посмертного или живого. Маска понятна, но поймать ее трудно. Это сейчас мои персоналки с почетом проводятся в Третьяковке и в Русском музее, мои картины хранятся в Эрмитаже и в Пушкинском музее... А тогда первая выставка в Курчатовском институте в Москве продержалась два дня. Вторая — в Доме архитектора — была закрыта через четверть часа: топтуны из ГБ выключили свет и разогнали публику… Из Союза художников меня показательно исключили. Когда попытались привлечь за формализм, я сказал: «Ну что вы! Я же театральный художник. Это лишь эскиз, моя фантазия...» И от меня отстали. И вообще художника или композитора трудно привлечь за диссидентство. Вспомните о Дмитрии Шостаковиче. Его Седьмая, Ленинградская, симфония. Он официально говорил, что это немцы идут, а на самом деле, по позднему признанию, это гэбэшники на воронках людей на смерть везут…
— И так родился персонаж, принесший вам вселенскую славу. А вы стали продавать картины по сантиметрам.
— Эту байку запустил про меня Сергей Довлатов. С ним я познакомился в Вене, так сказать — на пересылке. Он ехал в Штаты, а я — во Францию. Мне о Довлатове много и с невероятным пиететом рассказывал Анатолий Найман. Но не как о писателе, а как о драчуне, бабнике, мастере анекдотов… В нашей питерской богемной компании Довлатова я отродясь не видел. Он вертелся по ресторанам, по фарце у валютных магазинов, по девочкам красивым… Историю про Миллера и сантиметры я ему рассказал под банкой, совершенно не предполагая, что Довлатов вообще что-то пишет. А история с Артуром Миллером приключилась вот какая… В Тушине, где я жил с родителями и сестрой, ко мне то и дело приезжали гости — картинки посмотреть. Это был для нормальных людей в «совке» такой же ритуал, как слушание ночью Би-би-си и чтение самиздатовских рукописей на папиросной бумаге. Привозили бутылочку, закуску. Я ставил картины вдоль стены, а сам косил этаким петушиным глазом на публику: ну как?.. И тут Женя Евтушенко приводит ко мне Артура Миллера. Американскому писателю, мужу самой Мэрилин Монро мои работы понравились. Миллер говорит: «Хочу купить вот эту картину. Ваша цена?» А я ему: «Когда вы шьете себе брюки, платите двадцать рублей за метр габардина, а это, между прочим, вовсе не габардин». Американец спокойненько так: «Я отдаю себе в этом полный отчет». А я возьми да выпали: «Триста!» Миллер мне: «Рублей?» Я уже с утра принял, во рту сухо: «Да уж не копеек!» И вижу, что Евтушенко артикулирует, как немой, за спиной американца: «Долларов, долларов!» Миллер расплатился, забрал мою работу и пошел к двери, краем рта попрощавшись. А Женя кинулся ко мне: «Ну и кретин же ты!..»
С тех пор я стал обмерять картину и в зависимости от ее площади определял цену: «Рубль за квадратный сантиметр». В пересказе Довлатова, будущего певца Брайтон-Бич, рубль превратился в доллар.
С Евтушенко мы тесно дружили. Он жил на «Аэропорте» и приезжал ко мне купаться в канале имени Москвы. С Женей мы много по стране куролесили. Ему было скучно ездить одному, вот он и брал меня с собой. Никто вокруг не понимал, кто я такой, какова моя роль вокруг Евтушенко. Все думали, будто я его тайный телохранитель. Однажды приезжаем на конгресс писателей стран Азии и Африки — не то в Ташкент, не то в Алма-Ату. В отеле, в окошечке, Евтушенко говорит тетушке, показывая на меня: «Это со мной». И мне предоставили огромный отдельный номер плюс стол в ресторане — бесплатно!.. Это был рай.
Читать дальше
