— Наши мужчины были неравнодушны к вам. А вы?
— Они у вас особенные — очень талантливые и ранимые. Я вашими мужчинами искренне восхищалась и, наверное, поэтому легко завоевывала их внимание. Познакомившись с Тарковским на Николиной Горе, мы позднее часто встречались в Варшаве. Мне хотелось помочь ему сделать фильм в Польше: казалось, что какие-то свои идеи он мог бы легче воплотить у нас, где в то время было относительно больше творческой свободы. Как-то я пригласила Андрея на обед у нас в деревне — хотела показать наше с Вайдой поместье (Тышкевич жила там тогда со своим первым мужем Анджеем Вайдой. — «Итоги»). Тарковский интересовался «Барри Линдоном» Стэнли Кубрика — это вольная экранизация плутовского романа английского классика Уильяма Теккерея, и у меня была эта видеокассета, поэтому после обеда мы устроили небольшой просмотр. Я к тому же готовилась к новой роли, и Тарковский помогал мне. Чаще всего мы виделись в России, где я болела за «Зеркало», которое снимали полулегально. Как рассказывал Тарковский, «Зеркало» и монтировалось с огромным трудом. Существовало около двадцати разных вариантов, но картина не держалась — рассыпалась на глазах. И вот наконец каким-то чудом все встало на свои места. Люди творческие в Советском Союзе сразу оценили фильм. До сих пор, когда я смотрю картину, меня пробирает дрожь, будто когтистой лапой по груди провели... А Госкино картину не признало: чиновники дважды обещали отправить «Зеркало» в Канн, но слово свое не сдержали. И на Московском кинофестивале тоже показывать не стали. Я слышала, что, когда иностранцы захотели купить этот фильм, Филипп Ермаш, председатель Госкино, сказал: «Запросите втридорога, чтобы отказались покупать». Но иностранцы согласились, и картина обошла полмира. Это был большой успех Андрея.
Не могу не вспомнить и Кешу Смоктуновского: он, по моему мнению, актер был величайший из великих. И в «Дяде Ване», и в «Чайке», и в других чеховских пьесах. Он всегда мне очень симпатизировал. Кеша считал, что, когда я появляюсь на экране, зритель влюбляется в мою душу. Как-то я пришла на спектакль, в котором играл Смоктуновский, а он почему-то разволновался: «Ой, Беата здесь...» Мне даже неловко стало. Друзья записали для меня несколько постановок с участием Смоктуновского, но эти записи, увы, со временем теряют качество.
— И все-таки неужели не было ничего личного?
— Я всегда в основном дружила с мужчинами. Среди самых ярких встреч в моей жизни знакомство с Кончаловским было, думаю, особенным. В то время это был фантастический человек с множеством идей, массой достоинств и с не меньшим набором недостатков. Для меня он был героем из другого мира, олицетворением России, Пьером Безуховым. В палитре его чувств не было полутонов — только контрасты: все или ничего. Неудивительно, что между нами возникла взаимная симпатия. После беспокойной любви русского любая другая покажется пресной. Русские живут эмоциями, смакуют их. Никто, кроме славян, такие страсти не понимает. Все восхитительно преувеличено. Помню, как однажды я вхожу в дом на Николиной Горе и вижу, как два дюжих молодца выносят концертное пианино Андрона. Я прекрасно понимала, какая это жертва для Кончаловского, обожавшего музыку. Но он, начинающий кинорежиссер, решил мне подарить кольцо с жемчугом и поэтому продавал старинный инструмент. Нет-нет, речь шла не об обручальном кольце, а просто о подарке. Мы обошли все лучшие ювелирные старого и Нового Арбата, но того, что хотели, не нашли! В итоге Кончаловский подарил мне изумительно красивую чашку кузнецовского фарфора, сделанную в форме цветка магнолии. Чашка так прекрасна, что я не могу ею пользоваться, хотя она до сих пор стоит у меня дома. Храню я и пачку его нежных писем, фотографии и чудесные воспоминания.
— А когда вы последний раз виделись с Кончаловским?
— Я как-то шла по бульвару Сен-Жермен в Париже, и вдруг кто-то кричит из «Мерседеса»: «Беата, Беата, Выродочек, остановись!» В то время никто, за исключением меня, Кончаловского на улицах Парижа не узнавал. Он выскочил из машины, где рядом сидела эффектная женщина. «Как дела, как ты?» — спросил Андрон, кивнув по направлению к автомобилю с дамой: дескать, она здесь со мной, но это ничего не значит. Он хотел пригласить меня в ресторан на бокал вина — повспоминать былое. Но я почему-то ответила, что, дескать, занята сегодня, как-нибудь в другой раз. Хотя прекрасно понимала, что другого раза может и не быть. Дама в автомобиле смотрела на Кончаловского с плохо скрываемым нетерпением. А Андрон нахмурился в ответ: «Ну как знаешь», — это прозвучало уже совсем сухо. Автомобиль затерялся в шумной сутолоке парижских улиц. Поймите меня правильно, мне очень дороги именно те воспоминания о Николиной Горе, когда жива была Наталья Петровна и мы готовились к «Дворянскому гнезду». А Кончаловский... Больше не надо! Последний раз, когда я была в Москве на премьере «Сибирского цирюльника», на которую меня пригласил Никита Михалков, Андрон даже не подошел поздороваться, сделал вид, что не заметил. Понимаю, что дважды в одну и ту же реку не войдешь. Но все равно почему-то очень досадно.
Читать дальше
