И еще по части принципов. Токарева никогда не писала романов, отдавала предпочтение рассказам и повестям. Кто-то из критиков присвоил ей титул «невостребованный Чехов». И был прав. Многое в ее прозе действительно напоминало Антона Павловича: лаконизм, психологическая точность, четкая прорисовка характеров, отточенные сюжеты, ненавязчивое, без дидактики, воспитание чувств.
Новый токаревский сборник «Ни с тобой, ни без тебя» не разочарует тех, кто ценит ее узнаваемую манеру. Токарева верна себе. Когда-то она написала рассказ «Сказать, не сказать» о несостоявшейся любви длиной в жизнь. В финале герои — он и она — оказались в метро по разные стороны вагонных дверей, но поезд кружил и кружил по Кольцевой… «Ни с тобой, ни без тебя» созвучен этой вещи не только названием, но и фирменными токаревскими «кольцевыми линиями», по которым, как правило, движутся судьбы героев.
В рассказе, давшем название сборнику, действие разворачивается в Израиле. Гражданский муж Тамары, эмигрантки из России, не может повести ее «под хупу»: родственники против, и вообще — традиции… Герои ходят по жизни кругами, то расходясь, то вновь встречаясь. Эта ситуация разыгрывается и в других декорациях. Те же сословные предрассудки, но на советском материале мы видим в рассказе «Но вдруг…». Высокопоставленные партийные родственники падают в ноги, умоляя героиню не выходить замуж за иностранца — пусть даже поляка, все равно ведь пятно на всей семье! Это конец их номенклатурному счастью. Возлюбленный Марек уходит. Пытается вернуться. И вновь уходит.
Устами своих героев Токарева отшучивается, говоря, что, мол, любовь зла: непременно кто-то кого-то обидит, растопчет или унизит. На самом деле любовь в рассказах Токаревой — проверка на личностную состоятельность. А критерий этой состоятельности — способность противостоять обстоятельствам и враждебному окружению.
В общем, сочинения Токаревой можно с чистой совестью отнести к категории «серьезной женской прозы» и при большом желании поставить в один ряд с книгами Людмилы Улицкой, Дины Рубиной и других. Правда, литературных премий писательнице не достается. Но эту неприятность искупают любовь издателя, место в первой десятке по результатам продаж и приличные гонорары. Каждая новая книжка, по словам Токаревой, приносит ей столько же, сколько принес бы «Букер».
Школа магии / Искусство и культура / Художественный дневник / Выставка
Школа магии
/ Искусство и культура / Художественный дневник / Выставка
Выставка Михаила Шварцмана открывается в ГЦСИ
В августе Государственный центр современного искусства порадует зрителей приехавшей из Русского музея выставкой «Михаил Шварцман. Мастер. Школа. Ученики». Нужно признать, что не каждый москвич знает, где находится ГЦСИ: в маленьком переулке за складами Московского зоопарка. Было время, когда прежний министр культуры громко называл его московским «Центром Помпиду», предложил проект грандиозной реконструкции, говорил о пополнении его коллекции западными произведениями. Однако этому не суждено было сбыться — реконструкция заглохла, да и сам музей ведет довольно глухую жизнь. Современное искусство там выставляют осторожно, чтобы не показать лишнего (в частности, сейчас в рамках молодежной биеннале в нем проходит довольно слабая выставка). Надежнее выставлять проверенных, «хороших» художников — не слишком радикальных, без мата и порнографии. И в этом плане нонконформисты 60-х годов — идеальные претенденты. Странно, конечно, что музей современного искусства выставляет художников прошлого века, тем не менее Шварцман — фигура неординарная, и выставка обещает быть интересной.
В середине взбалмошных 60-х Михаил Шварцман занимался тем, что в кругу советских художников шутливо называлось «духовкой». Он взял высокий слог и говорил о своем искусстве как о священнодействии или «мистериально-просветительной» практике. Он не боялся затрагивать основополагающие вопросы бытия, выстраивая под них собственную философскую систему. В результате он пришел к герметичной живописи, которая, напоминая абстракцию, сильно от нее отличается: его работы идеографичны и полны символов, а образы в них вполне конкретны. Только это образы другого — горнего мира. Говоря о своих видениях и откровениях, Шварцман пытается реабилитировать эти забытые в сухое советское время методы познания и противопоставить свои работы не только официальному искусству, но и соц-артистской и концептуальной школам, которые действовали более рационально. Шварцмана скорее можно сравнить с Плавинским или Вейсбергом, художниками, выбравшими путь эскапизма от советской действительности: закрывшись в квартирах и завесив шторы, они производили чистое искусство — для вечности. Неохотно участвуя в квартирных выставках с другими «подпольщиками», не занимаясь продажами своих работ, он оказался в изоляции и фактически без средств к существованию. Приходилось ходить «ломать кепочку» в издательства — просить халтуры. Но его иллюстрации все чаще заворачивали: «У вас какие-то лица несоветские. Вам придется переделать». Шварцман никогда не переделывал.
Читать дальше
